Первую шайбу нашли под моим каштаном.
Я живу в железнодорожном музее под открытым небом. Слева от каштана стоит зелёный паровоз, справа — вагон с деревянными скамьями, а прямо напротив мастерской висит табличка: «Экспонаты руками не трогать». Про клювы там ничего не сказано, но я всё равно веду себя прилично.
Шайба была круглая, тяжёлая и блестела по краю. Мастер Аркадий поднял её двумя пальцами и посмотрел на меня.
— Карл, это твоё?
Меня зовут Карл только в музее. Вороны друг друга так не называют.
Я каркнул один раз. Это означало: «Нет».
Аркадий понял иначе.
— Вот и я думаю, что твоё.
В мастерской ремонтировали маленькую путевую тележку. На ней сотрудники ездили по короткому музейному рельсу, проверяя стыки. У каждого болта под гайкой должна была лежать шайба — плоское кольцо, которое распределяет давление и не даёт гайке вдавиться в металл. Накануне Аркадий разложил детали на верстаке. Утром одной шайбы не хватило.
На следующий день исчезли ещё две.
Одну нашли у водосточной трубы. Другую — возле скамейки посетителей. Обе были одинаковые. Обе блестели.
— Ворон любит блестящее, — сказал охранник Павел.
Я сидел на фонаре и смотрел на его связку ключей. Она блестела гораздо лучше шайб, но почему-то никто не считал это доказательством.
Аркадий спрятал оставшиеся детали в жестяную коробку. Крышку закрыл. Сверху положил гаечный ключ.
Утром ключ лежал на полу. Коробка была открыта. Пропали ещё четыре шайбы.
Всего семь.
Павел принёс старую клетку для перевозки птиц и поставил возле мастерской.
— Ловить Карла не будем, — сказал Аркадий.
— А зачем тогда клетка?
— Чтобы он видел, насколько серьёзны обвинения.
Я видел. Клетка была маленькая, ржавая и совершенно не подходила к моему достоинству.
Ночью музей пустел. Фонари выключали, только у ворот горела жёлтая лампа. Я решил не улетать к реке и остался на крыше вагона.
Долго ничего не происходило. Ветер шевелил сухие листья. Где-то щёлкала остывающая металлическая обшивка. Потом из мастерской донёсся короткий звон.
Дверь была заперта. Окно прикрыто, но в верхнем углу оставалась щель. Я перелетел на подоконник и заглянул внутрь.
Лунный свет падал на верстак. Жестяная коробка стояла закрытая. Гаечный ключ лежал сверху.
Потом мимо музея прошёл грузовой поезд.
Рельсы загудели. Стекло в окне задрожало. На верстаке едва заметно сдвинулся ключ. Один его конец уже выступал за край коробки. При следующем толчке ключ повернулся, как стрелка часов, и упал на пол.
Крышка коробки приподнялась.
Не сама. Под ней торчал уголок сложенной тряпки. Когда коробка дрожала, тряпка медленно распрямлялась и толкала крышку вверх.
Внутри блеснула шайба.
Она стояла ребром между другими деталями. Верстак был чуть наклонён к окну. От вибрации шайба покатилась. Сначала медленно. Потом быстрее. Она пересекла доску, упала в узкую щель у стены и исчезла.
Я спустился на пол. За шкафом тянулся старый кабельный канал — металлический жёлоб, который когда-то закрывал провода. Теперь он был пуст и уходил под стеной наружу. Шайба прокатилась по нему и звякнула где-то у водосточной трубы.
Так нашлась дорога второй и третьей шайб. Но первая лежала под моим каштаном, а одна — возле скамейки. Канал туда не вёл.
Я вернулся на крышу и дождался ещё одного поезда. Коробка была почти пустой, зато на нижней полке лежали запасные шайбы другого размера. Одна из них поползла к краю, упала на пол и угодила в щель между досками.
Под мастерской проходила старая дренажная канавка. После дождя вода стекала по ней к площади. Сейчас воды не было. Шайба покатилась по сухому желобу, выскочила у скамейки и остановилась в пыли.
Значит, у пропажи было две дороги.
Оставалась шайба под каштаном. Туда не подходил ни кабельный канал, ни дренаж.
Я облетел мастерскую и заметил на крыше сороку. Она держала в клюве металлическое кольцо.
Сорока увидела меня и замерла.
— Это улика, — сказал я на вороньем языке.
— Это находка, — ответила она.
— Где взяла?
— У трубы. Там их выдают бесплатно.
Она отнесла шайбу на каштан, положила рядом с кусочком зеркала, синей пуговицей и обрывком фольги. Вот откуда взялась первая. Сорока не открывала коробку и не проникала в мастерскую. Она собирала то, что уже выкатилось наружу.
Я мог прогнать её и забрать шайбу. Вместо этого сел рядом. Нас обвиняли по одной и той же причине, хотя она действительно любила блестящее, а я предпочитал сухари из музейного кафе.
Утром Аркадий пришёл первым. Я ждал на подоконнике. Когда он открыл мастерскую, я слетел к коробке, толкнул клювом ключ и постучал по стене над кабельным каналом.
— Хочешь сказать, что спрятал их в стене? — спросил он.
Я повторил путь: ключ, крышка, край верстака, щель.
Аркадий присел и посветил фонариком за шкаф. В канале лежали две шайбы и маленькая гайка. Потом он снял доску пола и нашёл ещё три в дренажном желобе.
— Павел! — крикнул он. — Неси магнит на верёвке.
Магнит вытащил детали из узких мест. Шестую шайбу подняли у трубы. Седьмая оставалась под каштаном.
Я привёл людей к сорочьему запасу. Сорока наблюдала с крыши паровоза и возмущённо трещала. Аркадий забрал только музейную шайбу. Пуговицу, фольгу и зеркало оставил.
— Карл оправдан, — объявил он.
— Частично, — сказал Павел. — Он всё равно подозрительно умный.
Коробку переставили в шкаф с защёлкой. Верстак выровняли, подложив под ножку деревянную пластину. Кабельный канал закрыли сеткой, а на дренаж поставили съёмную решётку. Аркадий проверил, что вибрация от проходящего поезда больше ничего не сдвигает.
Клетку унесли в кладовую.
Тележку собрали к обеду. Перед первой поездкой Аркадий пересчитал шайбы дважды. Павел посмотрел на меня и спрятал ключи в карман.
Теперь возле мастерской висит ещё одна табличка: «Детали хранить в закрытом шкафу».
Она написана для людей. Я проверял.