В нашем доме квитанции обычно лежали в почтовых ящиках. Поэтому Рома удивился, когда нашёл одну в тапке.
Бумажка была узкая, серая и пахла пылью. Сверху аккуратными чернилами было написано:
«КВАРТИРА 18. К ОПЛАТЕ: 12 ПУГОВИЦ».
Ниже шёл расчёт:
«Топот после полуночи — 3. Скрип шкафа — 1. Падение ложек — 7. Необъяснимый свист — 1».
Рома перечитал дважды.
— Бабушка!
— Если это снова про интернет, я ничего не трогала, — ответила из кухни бабушка Лида.
— Тут нам счёт выставили.
Она вышла, вытирая руки полотенцем.
— За что?
— За ложки, шкаф и свист. Двенадцать пуговиц.
Бабушка надела очки.
— Почерк приличный. Тарифы странные.
Из-под обувной полки раздалось сухое покашливание.
— Тарифы утверждены домовым собранием тысяча девятьсот девяносто восьмого года.
Рома присел.
Между стеной и старым чемоданом сидел маленький человек в серой жилетке. Ростом он был примерно с термос, борода торчала клином, а на коленях лежала толстая тетрадь.
— Вы кто? — спросил Рома.
— Уполномоченный домовой по квартире восемнадцать. Фаддей Кузьмич. Пришёл по задолженности.
— У нас нет задолженности по ложкам.
— Семь падений за неделю.
— Я вообще ложки не ронял.
Бабушка Лида поставила руки в боки.
— И шкаф у нас не скрипит. Я его в мае смазала.
Фаддей Кузьмич открыл тетрадь.
— Записано — значит, было.
— А если записано неправильно? — спросил Рома.
Домовой посмотрел на него так, будто слово «неправильно» относилось к погоде, но никак не к тетради.
— У меня учёт с сорок третьего года.
— Тем более пора свериться.
— С чем?
— С квартирой.
Фаддей Кузьмич закрыл тетрадь.
— У вас есть три дня на оплату.
— А если мы докажем, что это не наши звуки?
Домовой подумал.
— Тогда составим акт.
— Какой?
— Исправительный.
— Отлично. Начнём со свиста.
Свист появился в квитанции в понедельник в девять сорок вечера. Рома в это время собирал модель самолёта, бабушка смотрела старый фильм.
— Самолёт свистел? — спросил Фаддей Кузьмич.
— Он картонный.
— Нынешние вещи непредсказуемы.
Они дождались девяти сорока. В квартире было тихо. В девять сорок две из коридора вдруг донеслось:
Фью-у-у.
Фаддей Кузьмич немедленно раскрыл тетрадь.
— Вот!
— Это не у нас, — сказал Рома.
Они вышли на лестничную площадку. Свист повторился у лифта. Двери открылись, и из кабины вышел сосед Виктор Павлович с пакетом картошки.
— Опять свистит? — спросила бабушка.
— Воздух в дверной щели, — ответил сосед. — Мастер завтра уплотнитель поменяет. Когда лифт едет вниз, тянет сильнее.
Фаддей Кузьмич нахмурился.
— Но слышно напротив восемнадцатой.
— Напротив восемнадцатой стоит лифт, — сказал Рома.
Домовой провёл в тетради тонкую линию.
— Свист снимаю. Осталось одиннадцать пуговиц.
На следующий вечер они занялись ложками.
— Семь падений — это много, — сказал Рома. — Если каждый раз падала наша ложка, мы бы заметили.
— Люди многого не замечают, — сообщил Фаддей Кузьмич.
— Домовые тоже.
— Это пока не доказано.
В восемь пятнадцать сверху раздался звонкий стук. Потом ещё один. И сразу два подряд.
Фаддей Кузьмич поднял палец.
— Четыре!
Рома вышел на площадку и поднялся этажом выше. Дверь квартиры двадцать три была открыта. В коридоре стояла соседка Амина Рашидовна, а рядом её восьмилетняя дочь Сафия раскладывала на полотенце металлические чайные ложки.
— Мы их полируем для школьной ярмарки, — объяснила Сафия. — Я потом делаю фотографию «до» и «после». Только они всё время с подноса съезжают.
Одна ложка тут же звякнула об пол.
Снизу послышался возмущённый голос Фаддея Кузьмича:
— Восьмая!
Когда Рома вернулся, домовой сидел на ступеньке и изучал потолок.
— Звук по перекрытию идёт, — сказал Рома. — Записываете нам, а падает этажом выше.
— Раньше такого не было.
— Раньше у них ковёр лежал, — сказала бабушка Лида. — Весной убрали.
Фаддей Кузьмич зачеркнул семь ложек.
— Осталось четыре пуговицы.
— Три топота и шкаф, — напомнил Рома.
С топотом оказалось сложнее. Он возникал после полуночи, когда Рома спал. Бабушка тоже ничего не слышала.
Фаддей Кузьмич утверждал, что записи точные: вторник — ноль часов двенадцать минут, четверг — ноль часов девять минут, суббота — ноль часов четырнадцать.
В следующий вторник Рома попросил разрешения не ложиться до половины первого. Они сидели на кухне втроём: он, бабушка и домовой. Бабушка пила чай, Рома читал, Фаддей Кузьмич проверял старые квитанции.
В ноль часов одиннадцать в стене глухо ударило: бух.
Потом ещё раз.
Потом будто кто-то пробежал по коридору тяжёлыми пятками.
Домовой победно поднял перо.
Рома приложил ладонь к стене.
— Там труба.
Бабушка открыла шкафчик под раковиной. За задней стенкой проходила толстая труба отопления.
— Летом отопление выключено, — сказала она.
— Но вода по стояку идёт, — ответил Рома.
Утром они позвали сантехника Сергея. Он послушал стену и спустился в подвал.
— Насос ночами переключается на другой режим, — объяснил он потом. — А обратный клапан хлопает. Это такая дверца внутри трубы: пропускает воду в одну сторону и должна закрываться без удара. Здесь закрывается слишком резко.
— А беготня? — спросил Фаддей Кузьмич.
— Удар по трубе расходится по креплениям. В разных местах слышно с задержкой. Кажется, будто кто-то бежит.
— Ничего себе ноги, — сказала бабушка.
Сергей заменил изношенную деталь. Следующей ночью топота не было.
Фаддей Кузьмич зачеркнул ещё три строки.
— Одна пуговица, — сказал он мрачно.
— Шкаф, — сказал Рома.
Шкаф действительно не скрипел. Они открывали обе дверцы медленно, быстро, по одной и вместе. Тихо.
— Значит, квитанция всё-таки ошиблась, — сказал Рома.
— Тетрадь не ошибается, — упрямо ответил домовой. — Возможно, шкаф скрывает нарушение.
Бабушка Лида засмеялась.
— Фаддей Кузьмич, шкафу семьдесят лет. Он ничего не скрывает, кроме двух зимних пальто и коробки ёлочных игрушек.
Домовой полез за чемодан и достал старый лист, сложенный вчетверо.
— Вот план квартиры. Здесь шкаф.
Рома развернул лист.
На плане квартира восемнадцать выглядела иначе. Там, где сейчас была кухня, значилась небольшая комната. Коридор шёл дальше, а входная дверь находилась почти на метр левее.
— Это когда нарисовано?
— Пятьдесят шестой год.
Бабушка принесла папку с документами на квартиру. В более новом плане после ремонта девяностых часть перегородок была сдвинута.
Рома положил два листа рядом.
— Смотрите. Старое место шкафа теперь вообще за нашей стеной.
За стеной была квартира семнадцать.
Они позвонили соседу. Тот открыл дверь и сразу сказал:
— Если вы насчёт шкафа, я как раз хотел попросить отвёртку. Дверца третий день пищит, как чайка.
Он потянул ручку.
Скр-р-рип.
Фаддей Кузьмич медленно снял очки, хотя Рома не замечал у него очков раньше.
— Получается, — сказал домовой, — я веду звуковой учёт по плану пятьдесят шестого года.
— А квартиры перепланировали почти тридцать лет назад, — сказала бабушка.
— Почему мне никто не сообщил?
— А кому надо было сообщать?
Фаддей Кузьмич открыл рот и снова закрыл.
Весь вечер они исправляли его схему. Рома обводил современные стены синим карандашом, бабушка называла номера соседних квартир, а домовой переносил в тетради шкафы, трубы и двери.
Наконец он достал новую серую бумажку.
«КВАРТИРА 18. К ОПЛАТЕ: 0 ПУГОВИЦ».
Ниже мелко добавил:
«Переплата отсутствует».
— А за расследование нам ничего не полагается? — спросил Рома.
— Могу выдать справку.
— Не надо.
Через неделю в тапке снова лежала квитанция.
Рома развернул её осторожно.
«КВАРТИРА 17. СКРИП ШКАФА — 1. УСТРАНЕНО ДО НАЧИСЛЕНИЯ».
А внизу стоял новый пункт:
«Проверено по плану две тысячи первого года».
Рома показал бумажку бабушке.
— Учится, — сказала она.
Из-под обувной полки донеслось строгое:
— Вношу изменения в пределах должностных обязанностей.
И тут в квартире сверху упала ложка.
Фаддей Кузьмич дёрнулся к тетради, остановился и очень медленно положил перо обратно.
— Двадцать третья, — сказал он.
— Вот теперь правильно, — ответил Рома.