У деда в прихожей висели часы с круглым тёмным корпусом и длинным маятником за стеклянной дверцей. Каждое утро они показывали почти точное время. К обеду начинали понемногу торопиться, а к шести вечера убегали вперёд минут на семь.
Я заметил это в первый же день каникул.
— Дед, у тебя часы врут.
— Не врут, — сказал дед. — Стараются.
Он снимал их со стены уже два раза, возил к мастеру Сергею Аркадьевичу, и оба раза часы возвращались оттуда спокойными и точными. Мастер ставил их у себя на стену на сутки, сравнивал с электронными и говорил, что механизм исправен.
Потом часы снова приезжали домой и к вечеру начинали спешить.
Мне это нравилось больше, чем деду. В мастерской неисправность исчезала, дома появлялась — значит, дело было не только в часах.
В понедельник я решил вести запись. В девять утра разница была меньше минуты. В двенадцать — две минуты. В три часа — четыре. В половине шестого — почти семь.
На следующий день получилось почти то же самое.
Я начертил в тетради две колонки: «время» и «на сколько спешат». Потом добавил третью: «что происходило рядом».
В девять — ничего. В двенадцать бабушка пылесосила. В три дед открывал входную дверь, потому что пришёл сосед. В пять я уронил мяч в коридоре и получил замечание.
Получалось неубедительно. Если бы часы спешили от пылесоса или мяча, они должны были сбиваться рывком. Но они уходили вперёд постепенно.
На третий день я сел на табурет напротив часов и долго смотрел на маятник. Он ходил влево-вправо совершенно одинаково. Я насчитал шестьдесят качаний, потом ещё шестьдесят. Считать было скучно, зато я заметил на стекле яркий прямоугольник света.
Солнце попадало в прихожую через узкое окно над дверью. Утром свет лежал на полу. После обеда поднимался по стене. В четыре часа край солнечного пятна доходил до часов.
Я потрогал деревянный корпус.
Он был тёплый.
— Дед!
— Я здесь.
— А вчера они тоже нагревались?
— Откуда я знаю? Я часы не глажу.
Мы подождали до пяти. Корпус стал ещё теплее, особенно справа. Дед приложил ладонь и нахмурился.
— Вот это уже интересно.
На следующий день мы закрыли верхнее окно куском картона. Прихожая стала темнее, бабушка сказала, что дом выглядит так, будто мы прячемся от налоговой, но разрешила эксперимент до вечера.
В шесть часов часы спешили всего на минуту с небольшим.
Дед позвонил Сергею Аркадьевичу.
— Кажется, нашли условие, — сказал он. — Солнце.
Мастер попросил ничего пока не подкручивать и на следующий день приехал сам. Он принёс маленький электронный термометр с проводом. Кончик провода прикрепил внутри корпуса рядом с маятником, но так, чтобы он не мешал движению.
В десять утра там было двадцать три градуса. В четыре — двадцать семь. В пять двадцать — почти двадцать девять.
— И от четырёх-пяти градусов часы убегают на семь минут? — спросил я.
— Хороший вопрос, — сказал Сергей Аркадьевич. — Только не торопись обвинять один металл.
Он открыл дверцу и показал мне маятник. Внизу висел круглый груз на тонком стержне.
— Если стержень становится длиннее, маятник обычно качается медленнее, и часы начинают отставать. А у нас наоборот. Значит, ищем дальше.
Мне понравилось, что найденное солнце оказалось не ответом, а только дверью к следующему вопросу.
Мастер вынул механизм из корпуса и поставил его на стол. Слева от шестерёнок была тонкая пружинка, почти как волос, свёрнутый в кольца.
— Вот эта часть задаёт ход механизму, — сказал он. — Но руками не трогай.
Я и не собирался. Пружинка выглядела так, будто могла обидеться от одного дыхания.
Сергей Аркадьевич внимательно осмотрел механизм под увеличительным стеклом, потом корпус. На внутренней стенке справа он нашёл блестящий след.
— Смотрите.
След был совсем короткий, длиной с половину ногтя.
Дед ничего не увидел, пока мастер не подсветил фонариком сбоку.
— Механизм касается корпуса? — спросил я.
— Только когда корпус нагревается и чуть меняет форму. Дерево двигается от температуры и влажности. Очень мало, но иногда хватает.
Оказалось, одна металлическая планка крепления стояла почти вплотную к стенке. В прохладной мастерской между ними оставался тонкий зазор. Дома после нескольких часов солнца корпус нагревался, и край планки начинал слегка задевать дерево.
— Но как от этого часы начинают идти быстрее? — спросил дед.
Сергей Аркадьевич не ответил сразу. Он снова поставил механизм на место и попросил меня смотреть на маленький рычажок возле колёс.
При каждом качании тот двигался туда-сюда. Когда мастер едва нажал пальцем на корпус сбоку, звук тиканья изменился: стал чуть резче.
— Планка передаёт усилие на рамку механизма. Совсем немного. Рамка перекашивается, и спуск работает не так, как должен. Вот ваш вечерний разгон.
Дед присвистнул.
— Столько неприятностей из-за зазора толщиной с бумагу.
— Поэтому я и не увидел это в мастерской. Там этот зазор есть.
Он ослабил винты крепления, выровнял механизм и поставил тонкую прокладку так, чтобы металлическая часть больше не приближалась к стенке корпуса. Потом снова всё собрал.
— Теперь не закрывайте солнце, — сказал мастер. — Иначе мы проверим не ремонт, а картон.
Это было самое трудное. До вечера оставалось четыре часа, а делать с часами больше ничего нельзя было.
Я пошёл во двор, вернулся через двадцать минут, посмотрел на них. Потом через десять. Потом ещё через пятнадцать.
— Если смотреть часто, они быстрее не пойдут, — сказала бабушка.
В три часа разница была меньше минуты.
В четыре солнечный прямоугольник поднялся к корпусу. Я поставил термометр на тумбу. Внутри часов температура снова росла.
В пять — двадцать восемь градусов.
Часы всё ещё шли почти точно.
В половине шестого я уже боялся радоваться, потому что семь минут обычно набегали именно к этому времени. Сравнил секундную стрелку с телефоном. Она отставала на несколько секунд, потом почти догнала.
В шесть часов разница составляла сорок секунд.
Дед позвонил мастеру.
— Сорок секунд за день.
— Для этих часов нормально, — ответил Сергей Аркадьевич. — Неделю понаблюдайте.
Я не выбросил таблицу. Каждый вечер записывал результат. В среду было плюс двадцать пять секунд. В четверг — минус десять. В пятницу — плюс тридцать две.
Солнце по-прежнему приходило после обеда. Свет поднимался по стене, медленно касался нижнего края корпуса, доходил до циферблата. Дерево нагревалось, остывало, снова нагревалось на следующий день. Теперь часы этого почти не замечали.
На седьмой день дед сказал:
— Всё, эксперимент окончен. Можно снять с прихожей лабораторию.
Он имел в виду табурет, термометр, мою тетрадь и полоску малярной ленты на стене, где я отмечал границу солнечного пятна.
Я убрал всё, кроме одной маленькой отметки карандашом за часами. Её всё равно не было видно.
В воскресенье мы пошли к Сергею Аркадьевичу вернуть термометр. На его стене висело штук двадцать часов. Одни тикали громко, другие почти бесшумно, третьи вообще стояли и ждали ремонта.
— Ну что, наблюдатель, — спросил мастер, — какой вывод записал?
Я уже собирался сказать что-нибудь умное про температуру и деформацию, но передумал.
— Что неисправность надо ловить там, где она появляется.
Сергей Аркадьевич кивнул.
— Вот это пригодится.
Дома я прошёл через прихожую в половине шестого. Солнце светило прямо на циферблат. Часы показывали 17:31, и телефон показывал 17:31.
Я не стал проверять секунды. Один раз в неделю часам тоже можно не сдавать экзамен.