Я первым услышал, что банка шуршит.
Она стояла у бабушки на верхней полке между коробкой пуговиц и часами без стрелок. Обычная трёхлитровая банка, закрытая синей крышкой. Внутри ничего не было видно, только по стеклу медленно ползли капли.
— Там дождь, — сказала Марфа.
Моей сестре шесть лет, и она умеет сообщать невозможные вещи таким голосом, будто читает список покупок.
— В банке не бывает дождя.
— Тогда открой.
Я снял банку с полки. Она оказалась холодной и неожиданно тяжёлой. Если наклонить её, капли не стекали вниз, а продолжали двигаться каждая в свою сторону. Где-то внутри тихо гремело, как игрушечная тележка в соседней комнате.
На крышке была наклеена бумажка: «Открывать только над сухой землёй».
— Балкон сухой, — сказала Марфа.
— Там коврик.
— Снимем коврик.
Мы вынесли банку на балкон, убрали коврик и поставили на пустой ящик. Я повернул крышку на один зубец. Из щели вылетел прохладный воздух и пахнул мокрым асфальтом.
— Закрывай, — сказал я.
Но Марфа уже подставила ладонь. На неё упала крошечная капля. Потом ещё одна. Над горлышком появилось облако размером с булочку.
Облако повисело, подумало и пролилось ровным дождём на бабушкину лейку.
Мы закрутили крышку. Облако втянулось обратно, будто его потянули за невидимую нитку.
На дне банки теперь лежала маленькая записка. До этого её не было.
«Один поворот — дождь для цветка. Два — для грядки. Три не делать в комнате».
— Кто это написал? — спросила Марфа.
— Наверное, дедушка.
Дедушка работал метеорологом. Он измерял температуру, ветер и осадки на станции за городом. После его переезда в другой район у бабушки осталось много приборов: круглый барометр, показывающий давление, вертушка для ветра и металлический стакан, в который собирали дождевую воду.
Но дождь в банке среди приборов не числился.
Мы позвонили дедушке.
— Синяя крышка? — переспросил он. — А бумажка сохранилась?
Я прочитал надпись.
Дедушка помолчал.
— Это банка Прасковьи Львовны. Она наблюдала облака ещё до того, как на станции появился радар. Говорила, что каждый дождь надо не только измерять, но и запоминать.
— Она правда складывала дождь в банки?
— Я думал, это шутка.
Марфа придвинулась к телефону.
— А три поворота что делают?
— Не проверяйте, — быстро сказал дедушка. — И принесите банку на станцию. Там есть площадка с водостоком и приборы.
До станции мы добрались после обеда. Дедушка встретил нас у белого домика. Рядом стояла высокая рейка с делениями, чашечки анемометра крутились от ветра, а на газоне блестел металлический цилиндр.
— Осадкомер, — объяснил дедушка Марфе. — Дождь попадает внутрь, потом воду переливают в мерный сосуд и узнают, сколько её выпало.
Мы поставили банку на стол под навесом. Дедушка надел очки и осмотрел крышку.
— Резьба обычная. Стекло тоже. Необычное начинается внутри.
Он повернул крышку один раз. Появилось облако и вылило немного воды в осадкомер. Дедушка измерил: ровно один миллиметр осадков.
— Это значит, что на каждый квадратный метр выпал бы один литр воды, — сказал он. — Если бы облако было настоящего размера.
После второго поворота облако стало шире стола. Дождь забарабанил по навесу, дорожке и клумбе. Через минуту всё прекратилось. В осадкомере оказалось пять миллиметров.
— Для грядки действительно хватит, — сказал дедушка.
На стекле банки проявилась новая надпись: «После второго дождя дать банке остыть».
Но банка не остывала. Наоборот, становилась теплее. Капли внутри ускорились, и далёкий гром превратился в сердитое тарахтение.
— Мы что-то сделали неправильно? — спросил я.
Дедушка посмотрел на небо. Настоящих облаков почти не было.
— Возможно, банка хранит не воду, а разницу температур. Тёплый воздух поднимается, остывает, и пар превращается в капли. Так рождаются облака. Мы выпустили два дождя слишком быстро, а тепло осталось внутри.
Крышка сама повернулась на половину зубца.
Из-под неё показалась белая прядь тумана.
— Нужно охладить банку, — сказал дедушка. — Только не резко. Стекло может треснуть.
На станции был бак с прохладной водой. Мы поставили банку не в воду, а рядом, обернули влажным полотенцем и стали медленно вращать. Вода испарялась с ткани и уносила тепло.
Марфа следила за термометром.
— Тридцать два. Тридцать. Двадцать восемь.
Я держал банку обеими руками. Внутри сверкали крошечные молнии. Они были не страшнее искр от шерстяного свитера, но от каждой крышка подрагивала.
— Двадцать четыре, — сказала Марфа.
Шуршание стало тише. Капли замедлились.
На стекле появилась последняя строчка: «Если дождь сердится, не спорить. Дать ему стать облаком».
— Очень практичный совет, — сказал дедушка. — Особенно после того, как всё уже произошло.
Мы дождались, пока температура банки сравняется с воздухом. Потом дедушка повернул крышку назад. Облако вышло медленно, без дождя. Оно поднялось над площадкой, стало прозрачнее и растаяло.
Банка опустела. Внутри осталась только чайная ложка воды.
Марфа расстроилась.
— Всё закончилось?
Дедушка перелил воду в маленький флакон.
— Посмотрим.
Он капнул одну каплю в сухую банку, закрыл её синей крышкой и поставил на солнце. Через несколько минут стекло запотело. Потом внутри тихо зашуршало.
— Значит, дождь можно вырастить снова? — спросил я.
— Не дождь, — ответил дедушка. — Условия для дождя. Вода, тепло, охлаждение и время. А эта крышка, похоже, умеет делать всё это быстрее.
Мы не стали проверять третий поворот. Вместо этого завели журнал. Я записывал температуру и количество воды. Марфа рисовала форму облака. Дедушка следил, чтобы между опытами банка полностью остывала.
К вечеру мы получили три маленьких дождя: один ровный, один косой и один такой мелкий, что капли висели в воздухе и серебрили паутину между кустами.
Перед уходом дедушка приклеил на банку новую этикетку:
«Опытная. Открывать только на площадке. Между дождями ждать не меньше часа».
Марфа дописала снизу:
«И не сердить».
Теперь банка хранится на станции рядом с осадкомером. Раз в неделю мы приезжаем вести журнал. Иногда дождь получается точно по расчёту. Иногда облако упрямо уходит в сторону и поливает дедушкины сапоги.
Он каждый раз говорит, что это тоже наблюдение, а Марфа ставит в журнале особый значок — маленький мокрый ботинок.