На Старом рынке часы жили выше всех — выше арбузов, выше вывески «Сыры и масло», выше трубы пекарни. Четыре круглых циферблата смотрели на четыре стороны, чтобы никто не мог сказать: «Я опоздал, потому что времени не видел».
Воробей Шило жил под самым карнизом башни и считал часы своей собственностью. Каждое утро в восемь они били восемь раз. В девять — девять. В полдень начиналось такое серьёзное «бом-бом-бом», что голуби на площади делали вид, будто им срочно нужно в другое место.
Шило не улетал. Он знал: после двенадцатого удара продавец семечек выносит мешок, пекарь открывает заднюю дверь, а у сырной лавки появляется тележка с пустыми коробками. Очень удобное расписание для воробья.
Но однажды часы ударили тринадцать раз.
Шило досчитал до двенадцати, приготовился лететь к пекарне — и тут сверху донеслось:
БОМ!
Шило застыл.
— Это что ещё такое?
Голубь Филипп на водосточной трубе сказал:
— Новый час.
— Не бывает нового часа.
— Раз ударил — значит, бывает.
На площади люди тоже подняли головы. Пекарь выглянул из двери. Продавщица цветов пересчитала удары на пальцах и засмеялась.
На следующий день в полдень часы снова ударили тринадцать. И начались неприятки.
Шило привык, что на двенадцатом ударе тележка с коробками выезжает из сырной лавки. Теперь он взлетел слишком поздно — тележка уже уехала. Голубь Филипп, наоборот, пришёл к булочной на один удар позже. Крошки достались галкам.
— Часы портят рынок, — объявил он.
— Часы просто считают неправильно, — сказал Шило.
— Это одно и то же.
На третий день Шило полез внутрь башни. Под циферблатом было тесно, пыльно и полно железа. Большое зубчатое колесо медленно поворачивалось. Рядом качался маятник — длинный стержень с тяжёлым кругом внизу.
Тик. Так. Тик. Так.
Шило держался подальше от железных зубьев — они были больше его лап. В углу он увидел рычаг, который перед боем часов поднимался ступенька за ступенькой.
Первый удар — рычаг поднялся. Второй — ещё. Так продолжалось до двенадцатого. Потом рычаг должен был упасть в широкий вырез.
Он почти упал.
И тут его что-то задержало. Совсем маленькое. Сухая соломинка. Она торчала между рычагом и краем колеса.
Механизм сделал ещё один шаг.
БОМ!
После тринадцатого удара соломинка отскочила, и рычаг наконец провалился на место.
Шило подлетел ближе. Соломинка была знакомая. Очень знакомая. Такими соломинками он весной укреплял гнездо.
— Нет, — сказал Шило.
Он вытащил её клювом. Потом посмотрел выше. Из щели под крышей торчали ещё две сухие травинки.
— Нет-нет-нет.
Гнездо Шило находилось как раз над часовым механизмом.
Вечером он рассказал обо всём Филиппу.
— Значит, это ты придумал тринадцатый час, — сказал голубь.
— Я придумал гнездо.
— А получился час.
— Случайно.
— Самые неудобные вещи часто получаются случайно.
Шило решил перенести гнездо под соседнюю балку, подальше от железных колёс. Он таскал травинки по одной. Филипп сначала наблюдал.
— Ты мог бы помочь.
— Я голубь. У меня слишком торжественная походка для строительства.
Через минуту он всё-таки принёс длинную нитку. Нитка оказалась бесполезной: цеплялась за всё подряд.
— Очень торжественная, — сказал Шило.
Утром часовщик Сергей Иванович поднялся в башню. Он приходил сюда каждую среду: заводил механизм, смазывал нужные места и проверял, не отстают ли часы.
Сергей Иванович сразу заметил травинки.
— Вот оно что.
Он осмотрел рычаг, вытер пыль и загородил сеткой щель над механизмом, чтобы сверху больше ничего не падало.
— Не против воробьёв, — сказал он сам себе. — Против строительных материалов.
Шило обиделся совсем чуть-чуть. Формулировка была справедливая.
В полдень вся площадь ждала. Пекарь вышел на порог. Цветочница подняла голову. Продавец семечек даже перестал насыпать.
Часы начали бой.
Раз. Два. Шило считал про себя.
Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
Тишина.
На площади кто-то захлопал. Сергей Иванович, спускавшийся по лестнице, поклонился так, будто именно ему аплодировали.
Голубь Филипп повернулся к Шилу.
— Исчез новый час.
— И хорошо.
— А мне он начинал нравиться. Можно было ещё раз пообедать.
После этого Шило жил под соседней балкой. Оттуда было хуже видно сырную лавку, зато ни одна соломинка не могла попасть в часы.
Иногда в полдень он садился на край циферблата.
БОМ!
На двенадцатом ударе Шило взлетал.
Филипп всегда ждал ещё немного.
— Чего стоишь? — спрашивал Шило.
— Проверяю, — отвечал голубь. — Вдруг тринадцатый час вернётся.
Но часы молчали, и Филиппу приходилось лететь обедать в обычное время.