— Стоп! — крикнула Ирина Павловна. — У нас мышь опять приходит раньше мыши.
Я сидел под сценой и держал настоящую мышь. То есть не настоящую, конечно. Настоящая мышь в нашем театре вряд ли согласилась бы работать за аплодисменты и кусок поролона.
Наша была сделана из серой ткани, с проволочными усами и очень серьёзным носом.
— Я прихожу вовремя, — сказал я из-под ширмы.
— Ты приходишь вовремя. Тень приходит раньше.
— Пусть ей поставят прогул.
— Тим.
— Молчу.
Мы готовили спектакль для воскресного семейного показа. В одной сцене мышь должна была пробежать по полке, остановиться перед банкой варенья и решить, что банка подозрительная. Сцена длилась секунд двадцать. Но именно в эти двадцать секунд на белом заднике происходило что-то невозможное.
Я поднимал мышь.
На заднике уже торчали её уши.
Я двигал её вправо.
Тень как будто выскакивала туда первой.
Зритель, который не знал секрета, мог решить, что у мыши есть очень нетерпеливый призрак.
— Ещё раз, — сказала Ирина Павловна.
Я опустил куклу.
Свет погас.
— Готов?
— Готов.
Включился прожектор.
На белом полотне сразу появились два серых уха.
А моя мышь ещё лежала у меня на коленях.
Я медленно высунул голову из-за ширмы.
— Теперь это вообще не я.
Художник по свету Сергей Львович встал со стула.
— Никто не двигается.
Это была любимая театральная фраза Сергея Львовича. Если он говорил «никто не двигается», обычно начинали двигаться все: актёры искали телефоны, режиссёр искала актёров, а кто-нибудь обязательно тащил лестницу.
На этот раз мы честно замерли.
Сергей Львович прошёл к заднику и потрогал ткань.
— Ничего.
Он заглянул за декорацию.
— Ничего.
Потом посмотрел на меня.
— Покажи мышь.
Я поднял её над ширмой. На заднике возникла обычная мышиная тень.
Одна.
— Вот, — сказал я. — Испугалась проверки.
— Не шути две минуты.
— Это очень жёсткое условие.
Сергей Львович выключил основной прожектор. Тень исчезла.
— Значит, свет отсюда.
— А откуда ему ещё быть? — спросила Ирина Павловна.
— Вот это и проверим.
Мы закрыли дверь в зал. Потом занавес между сценой и зрителями. Потом Сергей Львович выключил служебные лампы за кулисами.
Стало темно.
— Мышь, — сказал он.
Я поднял куклу.
Он включил прожектор.
Одна тень.
— Отлично, — сказала Ирина Павловна. — Нашли.
— Что нашли? — спросил я. — Темноту?
— Лишний свет, — сказал Сергей Львович. — Сейчас будем возвращать всё по одному.
Открыли дверь в зал.
Одна тень.
Включили лампу у пожарного выхода.
Одна.
Включили свет в коридоре.
Одна.
Открыли боковую кулису.
И на заднике рядом с мышью появилось второе ухо.
— Есть! — сказал я.
— Не двигай куклу.
Сергей Львович пошёл за кулису. Там стояли стол с реквизитом, ящик с инструментами, складная лестница и новый пластиковый щит, который должен был изображать окно в следующей сцене.
Щит был прозрачный, но на него наклеили куски синей плёнки.
— Это окно вчера здесь стояло? — спросил Сергей Львович.
— Нет, — сказала художница Лена. — Оно сохло в мастерской.
Он развернул щит.
Второе ухо на заднике уехало вправо.
Мы все посмотрели на него.
Я не выдержал:
— Значит, окно тоже играет мышь.
Ирина Павловна засмеялась первой.
Сергей Львович не засмеялся, зато переставил щит на полметра.
Лишняя тень исчезла.
— Отражение, — сказал он. — Свет из коридора попадает в пластик и отражается на задник.
— Но почему тень была раньше куклы? — спросил я.
— Потому что ты видел две тени. Одна настоящая, от основного прожектора. Вторая слабее и сдвинута. Когда кукла шла вправо, слабая тень оказывалась впереди сильной.
— То есть она не раньше.
— Она правее.
— Это менее театрально.
Мы решили, что дело закончено.
Это была ошибка.
На следующем прогоне мышь вышла одна. Я провёл её по полке, она понюхала банку варенья и сказала:
— Банки, которые молчат, обычно что-нибудь скрывают.
И тут на заднике вырос огромный мышиный нос.
Не ухо. Не двойная тень.
Нос размером с чайник.
Я опустил куклу.
Нос остался.
В зале наступила тишина.
— Тим, — сказала Ирина Павловна.
— Я вообще ни при чём.
Нос шевельнулся.
Потом исчез.
Кто-то за кулисой сказал:
— Ой.
Мы побежали туда.
На полу сидела Лена с рулоном чёрного картона.
— Я вырезала накладку для рамы, — сказала она. — И случайно подняла её перед лампой.
На картоне действительно был длинный треугольный кусок, очень похожий на мышиный нос.
— Так, — сказала Ирина Павловна. — У нас не призрак. У нас проходной двор для света.
Сергей Львович предложил сделать разметку.
На полу возле двух служебных ламп появились полоски яркой ленты.
— В эти зоны во время теневой сцены ничего высокого не ставить, — сказал он.
— А людей? — спросил я.
— Особенно людей.
Мы снова начали.
Мышь пробежала к варенью.
Тень была одна.
Потом из-за шкафа выросла тень человеческой головы.
— Я только отвёртку взял! — закричал наш мастер Андрей ещё до того, как кто-нибудь успел остановить сцену.
— Андрей, ты сейчас был луной, — сказала Ирина Павловна.
— Почему луной?
— Потому что занял половину неба.
После этого Сергей Львович сел на край сцены и посмотрел на все наши полоски ленты.
— Мы боремся не с причиной, — сказал он.
— А с Андреем? — спросил я.
— С ним тоже бесполезно.
Андрей поклонился.
— Причина в том, что во время этой сцены у нас включены лишние служебные лампы. Мы пытаемся помнить, куда нельзя вставать, вместо того чтобы убрать лишний свет.
— Но за кулисой станет темно, — сказала Лена.
— Полностью темно не надо. Нужен свет, который не бьёт на задник.
Он принёс маленькие лампы на гибких ножках и закрепил их низко, у столов с реквизитом. Они освещали руки и пол, но луч не поднимался выше ширмы.
Большую лампу в коридоре на время сцены стали выключать.
Пластиковое окно вернули на его место.
Мы сделали ещё один прогон.
Мышь вышла.
Одна тень.
Она дошла до банки.
Одна.
Я поднял её на задние лапы.
Одна.
— Банки, которые молчат, обычно что-нибудь скрывают, — сказал я мышиным голосом.
Из банки вылезла кукольная ложка.
— А мыши, которые разговаривают с вареньем, обычно пропускают ужин, — ответил партнёр.
Я уже открыл рот для следующей реплики, когда увидел на заднике маленький треугольник.
Он медленно полз вверх.
Я остановился.
— Не останавливай сцену, — тихо сказала Ирина Павловна из зала.
Треугольник дополз до середины полотна и превратился в тень бумажного самолётика.
Самолётик пересёк всю стену.
Где-то за кулисой застонал Андрей.
После сцены мы нашли самолётик под лестницей.
На крыле было написано: «Тиму. Не запускать до антракта».
— Это от кого? — спросила Ирина Павловна.
Мой друг Костя, который играл кота, поднял руку.
— Я не запускал. Я положил его на шкаф.
Сергей Львович посмотрел на вентиляционную решётку над шкафом.
Потом на самолётик.
— Воздухом сдуло.
Я взял записку.
— Технически я условие выполнил.
— Какое?
— Не запускать до антракта. Я не запускал вообще.
В воскресенье зал был полный.
Перед теневой сценой большие служебные лампы погасли, а маленькие включились у самого пола. Никто не ходил с картоном перед задником. Андрей заранее вынес отвёртку. Костя отдал мне бумажный самолётик лично.
Мышь появилась на полке точно вместе со своей тенью.
Она дошла до банки и остановилась.
— Банки, которые молчат, обычно что-нибудь скрывают.
Дети в первом ряду засмеялись.
Ложка вылезла из банки.
Спектакль пошёл дальше.
А в антракте я всё-таки запустил самолётик со сцены.
Он перелетел первые два ряда, повернул к стене и сел прямо в открытый ящик Сергея Львовича.
Тот посмотрел внутрь.
— Вот теперь, — сказал он, — это точно твоя тень впереди тебя.
Ирина Павловна объявила, что до конца сезона бумажные самолёты считаются отдельным видом светового оборудования.