— После десяти свет на площадке выключаем.
— Тогда после десяти мы будем играть в темноте.
— Именно это я и предлагаю.
Я сидел на подоконнике в комнате совета дома и понимал, что собрание идёт прекрасно. То есть ужасно, но очень громко.
С одной стороны стола была Марина Львовна из квартиры номер три. Её окна выходили прямо на баскетбольную площадку. С другой — папа Витьки и ещё двое родителей, которым нравилось, что летом мы не торчим по подъездам. Возле двери стоял Виктор Сергеевич, инженер управляющей компании, с папкой схем. А я пришёл потому, что две недели собирал подписи за новый щит на площадке и теперь считался «представителем играющих».
Мне было двенадцать, и это звучало намного солиднее, чем выглядело.
— До половины одиннадцатого, — сказал я. — Мы и так заканчиваем примерно тогда.
— Вы заканчиваете, — ответила Марина Львовна. — А прожектор продолжает светить мне в потолок до полуночи.
— Так выключать прожектор, а не нас.
— Он один.
Виктор Сергеевич поднял палец.
— Вот с этого места подробнее.
Оказалось, что прожектор действительно один, только проблема была не одна. Он висел на стене трансформаторной будки и освещал половину площадки, кусок дорожки к подъезду и, как выяснилось, спальню Марины Львовны. Если его выключить, играть нельзя. Если оставить — ей приходилось летом закрывать плотные шторы. А если развернуть в сторону площадки, тёмной становилась дорожка.
— Значит, второй фонарь, — сказал папа Витьки.
— Значит, проект, кабель, монтаж и деньги, — сказал Виктор Сергеевич.
— А если просто повесить что-нибудь сбоку? — спросил я.
— Что-нибудь — плохой технический термин.
— Козырёк.
Инженер перестал листать папку.
— Вот «козырёк» уже термин получше.
Мы договорились не голосовать в тот вечер. Сначала проверить, куда на самом деле идёт свет. Я думал, это будет скучная часть. Ошибся.
На следующий день в половине десятого мы собрались во дворе: я, Марина Львовна, Виктор Сергеевич, Витька и дед Борис из пятого подъезда. Дед Борис сам попросился в комиссию.
— Вы тут опять решите, что после десяти старики телепортируются, — объяснил он. — А я иногда возвращаюсь из шахматного клуба в десять двадцать.
Виктор Сергеевич принёс люксметр. Небольшая коробочка с белым круглым датчиком показывала цифрами, сколько света падает на место, где её держишь.
— Телефон тоже так умеет, — сказал Витька.
— Телефон умеет показывать что-то похожее, — ответил инженер. — Сегодня нам нужны одинаковые измерения, а не соревнование приложений.
Мы поставили прибор у штрафной линии. Потом под кольцом. Потом на дорожке. Я записывал цифры в тетрадь.
— А теперь у меня, — сказала Марина Львовна.
Мы поднялись к ней. В спальне было выключено всё, но на потолке лежало светлое прямоугольное пятно. Когда во дворе кто-то прошёл перед прожектором, пятно на секунду дрогнуло.
— Ого, — сказал я.
— Две недели я слышу «ого», — сказала она. — Очень полезное слово.
Виктор Сергеевич измерил свет возле подушки, потом подошёл к окну.
— Часть потока уходит выше площадки. Прожектор задран.
— Опустить!
— Не спеши, представитель играющих. Если опустить сильно, дальний край площадки провалится в темноту.
Мы спустились. Инженер ослабил крепление и на несколько градусов наклонил прожектор. Я бегал с люксметром от кольца к дорожке, Витька командовал из середины:
— Здесь нормально! Здесь мрачно! Здесь я красивый!
— Последнее прибор не измеряет, — сказал Виктор Сергеевич.
После третьего наклона в окне Марины Львовны стало заметно темнее, но дальняя боковая линия почти исчезла.
— Не годится, — сказал я.
— Наконец-то мы с вами согласны, — сказала Марина Львовна.
Тогда Виктор Сергеевич принёс из машины кусок чёрного листового металла. Мы ничего к прожектору сами не прикручивали: он был подключён к сети, и инженер дважды напомнил, что это работа для электрика. Но лист можно было подержать на длинной рейке сбоку, не касаясь корпуса, и посмотреть, что получится.
С козырьком свет перестал уходить к окнам, а площадка почти не изменилась.
Я уже решил, что победил.
И тут дед Борис пошёл к своему подъезду и исчез.
Не совсем, конечно. Мы слышали его шаги. Но на середине дорожки он превратился в серый силуэт между кустами.
— Вот теперь, — сказал он из темноты, — я начинаю телепортироваться.
— Значит, нельзя закрывать свет со стороны дорожки, — сказал я.
— А со стороны окон можно, — ответил Виктор Сергеевич. — Но дорожка всё равно освещена плохо. Раньше лишний свет от прожектора случайно помогал ей.
— То есть плохой прожектор делал хорошее дело?
— Делал чужую работу.
Мы снова пошли к столу во дворе. У меня в тетради было семь цифр, три стрелки и рисунок, похожий на картофелину. Я нарисовал площадку заново прямоугольником.
— Смотрите. До десяти тридцати работает прожектор. Потом его выключаем. Но дорожка должна жить отдельно.
— Каким образом? — спросила Марина Львовна.
Виктор Сергеевич открыл схему дворового освещения. Вдоль соседнего подъезда уже шла линия низких фонарей. Последний стоял метрах в двадцати от тёмного участка.
— Можно добавить один такой же светильник к дорожке. Мощность маленькая, свет направлен вниз. Это дешевле второго прожектора.
Папа Витьки, который подошёл позже, сразу спросил цену. Марина Львовна — будет ли он светить ей в окно. Дед Борис — можно ли поставить его так, чтобы кусты не закрывали проход. Я спросил, когда это можно сделать.
И тут началась часть, которую я раньше считал взрослой магией: смета, заявка, согласование, электрик. Никакой магии не оказалось. Просто четыре разных человека должны были сделать четыре разных вещи в правильном порядке.
Через три дня электрик поставил на прожектор боковой экран — нормальный металлический, рассчитанный под эту модель. Ещё через неделю у дорожки появился невысокий фонарь с плоским плафоном. Его свет падал на асфальт и почти не поднимался выше кустов.
Оставался таймер.
— Двадцать два ноль-ноль, — сказала Марина Львовна.
— Двадцать два тридцать, — сказал я.
— Двадцать три, — сказал Витька.
— Витька не участвовал в измерениях, — заметил дед Борис.
— Я участвовал эстетически.
Мы договорились испытать половину одиннадцатого неделю. Если будут жалобы на шум, время можно пересмотреть отдельно: свет и шум всё-таки разные вещи.
Первый вечер прошёл спокойно. В десять двадцать пять мы сыграли последнее очко. Витька специально тянул время, пока я не отобрал у него мяч.
— Пять минут!
— Именно поэтому и отобрал.
В десять тридцать прожектор погас. Не весь двор — только площадка. Дорожка осталась видна ровной светлой полосой. На третьем этаже кто-то закрыл окно. У Марины Львовны шторы были раскрыты.
Я поднялся к ней проверить.
— Ну?
Она показала на потолок. Светлого прямоугольника не было.
— Вот теперь хорошо.
— А если мы играем до десяти двадцати девяти?
— Тогда я терплю вас до десяти двадцати девяти.
— Справедливо.
— Не привыкай.
Через неделю мы снова собрались во дворе. Жалоба была одна: Витька утверждал, что таймер выключает прожектор «особенно быстро, когда счёт равный».
Виктор Сергеевич проверил часы в шкафу управления. Они шли точно.
— Электричество к вашей драматургии отношения не имеет, — сообщил он.
С тех пор в десять тридцать Витька смотрел не на счёт, а на прожектор. За десять секунд до выключения он начинал орать:
— Последняя атака! Последняя! Честно последняя!
Мы ему не верили, но играть всё равно начинали быстрее.