В парусной мастерской было тихо так, что Вера слышала, как по крыше перекатывается один-единственный сухой лист. За длинным столом лежал белый грот — большой парус, снятый с учебной яхты. Его только что вымыли, высушили и принесли проверить перед выходными.
Мастерскую называли парусной не потому, что здесь плавали. Здесь шили. На стенах висели мотки прочной нити, рулоны ткани, коробки с люверсами — металлическими кольцами в отверстиях. У окна стояла старая ножная машинка, способная прошить несколько слоёв парусины.
Вера пришла к тёте Оле после школы и получила простую работу: ставить карандашные точки возле мест, где шов начал пушиться.
Она поставила шестую точку, когда парус тихо сказал:
— Фр-р-р.
Вера подняла голову.
Тётя Оля продолжала разбирать ящик с фалами — верёвками, которыми на яхте поднимают паруса.
— Ты слышала?
— Что?
— Парус.
— Если он просит кофе, скажи, что у нас только чай.
Вера подождала. Белая ткань лежала неподвижно.
— Наверное, показалось.
Она нагнулась над швом.
— Фр-р-р-р.
На этот раз звук был длиннее и прошёл словно изнутри сложенного края.
Вера выпрямилась.
— Вот!
Тётя Оля подошла, положила ладонь на ткань.
— Сквозняк?
Окна были закрыты. Дверь в коридор тоже. Вентилятор под потолком не работал.
Они развернули грот ещё шире. Парус занял почти весь стол и свесился с двух сторон. На нём были пришиты короткие красные и синие ленточки. На воде они показывали направление воздуха: если ленточки лежат ровно, поток идёт вдоль паруса; если мечутся, ветер идёт плохо.
Одна красная ленточка дрогнула.
Вера увидела это первой.
— Воздух всё-таки есть.
Тётя Оля посмотрела на потолок.
— Тогда надо понять откуда. Иначе я сейчас полчаса буду искать дыру, которой нет.
Вера взяла тонкую полоску папиросной бумаги из коробки с выкройками. Поднесла к закрытому окну. Бумага не шевельнулась. К двери — тоже. У вентиляционной решётки под потолком полоска чуть поднялась, но поток был слабым и шёл вверх, а не к столу.
Парус снова зашуршал.
Теперь Вера заметила, что звук появился ровно тогда, когда в соседнем помещении заработала большая гладильная машина. За стеной загудело, потом воздух над столом будто едва качнулся.
— Там вытяжка включилась, — сказала тётя Оля. — Она тянет воздух наружу.
Они проверили решётку ещё раз. Полоска бумаги теперь заметно наклонилась.
— Значит, всё?
Вера уже собиралась поставить причину в воображаемом отчёте: «виновата вытяжка».
Но тётя Оля покачала головой.
— Если бы всё было так просто, шуршал бы весь парус. А у нас звук всегда здесь.
Она провела ладонью вдоль нижнего края.
Вера тоже. Под пальцами ткань была гладкой, потом вдруг стала чуть толще.
— Тут заплатка?
— Усиление. В углах паруса нагрузка больше.
Они приподняли край. Между двумя слоями ткани что-то тихо щёлкнуло.
Вера замерла.
— Там что-то есть.
Шов был целым. Распарывать его просто ради любопытства тётя Оля не стала.
— Сначала исключим всё, что можно проверить без ножниц.
Они выключили гладильную машину в соседней комнате. Шорох исчез. Включили — вернулся.
Повернули парус на столе на девяносто градусов. Теперь поток от решётки приходился на другой край, но звук всё равно возник возле усиления.
Подложили под угол мягкий валик, чтобы ткань не касалась стола. Шорох стал громче.
— Значит, не стол, — сказала Вера.
— И не просто ленточка.
Тётя Оля достала маленький фонарик и посветила сквозь белую ткань. Свет сделал несколько слоёв почти прозрачными. Внутри усиленного угла проступила тонкая тёмная линия.
— Нитка? — спросила Вера.
— Похоже.
Но линия была слишком ровной для нитки и слишком короткой для обрезка стропы.
Тётя Оля достала из ящика пластиковую лупу. Вера прижала ткань пальцами по обе стороны от тёмной полоски. Что-то внутри сдвинулось на несколько миллиметров.
— Плоское.
— И лёгкое.
— И оно там не должно быть.
На этот раз шов распарывали. Не весь — всего четыре сантиметра с внутренней стороны усиления. Тётя Оля работала маленьким распарывателем, крючком с острым лезвием, который поддевает одну нитку, не режа ткань.
Из кармана между слоями выпала прозрачная пластинка длиной с мизинец.
Вера подняла её.
— Что это?
Тётя Оля засмеялась.
— Обломок линейки.
Край у пластинки был скошен, на нём виднелась половина цифры восемь.
Они вспомнили, как неделю назад кроили здесь новый чехол. Пластиковая линейка действительно треснула. Большую часть выбросили, а тонкий осколок, видимо, оказался под слоем усиления перед прошивкой.
— Но почему он шуршал только сегодня?
Тётя Оля снова включила гладильную машину. Поток из вентиляции чуть выгнул свободный край паруса. Два слоя ткани возле усиления начали едва двигаться друг относительно друга. Пластинка уже лежала на столе и молчала.
— Вчера парус был натянут на раме, — сказала Вера. — А сегодня лежит свободно.
— И вытяжка вчера не работала. Жарко не было.
Вера посмотрела на маленький прозрачный обломок. Он не был ни поломкой паруса, ни опасной загадкой. Но если бы его оставили, на воде он мог долго тереться о ткань изнутри.
Тётя Оля прошила раскрытый участок заново и дала Вере проверить строчку. Стежки шли ровно, без пропусков. Потом они разложили парус ещё раз и включили вытяжку.
Красные и синие ленточки шевельнулись.
Парус молчал.
— Жалко, — сказала Вера.
— Чего?
— Он уже почти начал разговаривать.
— Хороший парус на берегу как раз должен поменьше разговаривать. Пусть на воде работает.
К вечеру грот свернули в длинную серую сумку. Обломок линейки тётя Оля положила в прозрачный пакет и написала маркером: «Причина шороха. Не выбрасывать до понедельника».
Когда они выключили свет, в мастерской снова стало тихо. За крышей прошёл порыв ветра, и сухой лист ещё раз прокатился по железу. Вера остановилась у двери, прислушалась и улыбнулась: теперь она точно знала, кто именно шуршит.