Синюю полосу я заметил в четверг, хотя потом оказалось, что она приходила в музей почти каждый солнечный день.
Она лежала на серой стене между витриной с бабочками и дверью в служебную комнату. Тонкая, яркая, чуть дрожащая. Сначала я решил, что кто-то светит телефоном. Потом полоса медленно поползла вверх, пересекла подпись «Парусник Маака» и исчезла под деревянной рамой витрины.
Я сидел у окна и ждал маму. Она работала в музее реставратором и по четвергам задерживалась до семи. Обычно мне разрешали делать уроки в маленькой комнате рядом с залом насекомых, но там меняли розетку, поэтому я устроился на скамейке среди жуков, стрекоз и посетителей, которых к вечеру почти не осталось.
Через минуту синяя полоса появилась уже на стекле витрины.
Я встал. На бабочках она была особенно заметна: на коричневом крыле одной вспыхнул холодный голубой край, будто крыло на секунду стало металлическим.
— Руками стекло не трогаем, — сказал смотритель Виктор Петрович.
— Я не трогаю. Тут свет странный.
Он посмотрел на стену.
— Какой свет?
Полоса к этому времени исчезла.
— Синий.
— Значит, красивый.
И снова сел за свой столик. Он не отмахнулся — просто ничего не увидел.
В пятницу небо было серым, и никакой полосы не появилось. В субботу мы с мамой пришли в музей утром: ей нужно было проверить новую рамку для старой карты. Я специально несколько раз заходил в зал насекомых. Ничего.
Около четырёх часов солнце вышло из-за облака. Полоса появилась сразу, но теперь не на стене, а на полу. Она была шире ладони и тянулась от окна к витрине.
Я встал прямо на неё. На кроссовке загорелся синий блеск.
Тогда я посмотрел в окно.
Напротив музея была остановка. Подъехал автобус — белый, с широкой синей полосой вдоль борта. Солнце отражалось в его окнах. На стене музея вспыхнуло пятно, но синяя полоса осталась и после того, как автобус уехал.
Значит, дело было не только в автобусе.
Я подошёл ближе к окну. В нижней части рамы шла узкая синяя лента. Месяц назад на стекло наклеили защитную плёнку от яркого света. Я помнил, как рабочие разглаживали её резиновыми лопатками. Теперь у самого края плёнка немного отошла и загнулась. Синей была не она, а тонкая полоска клеевого слоя, которая под определённым углом вдруг становилась яркой.
Я подвигал головой. Полоска то исчезала, то вспыхивала.
Но это ещё не объясняло, почему свет добирался до бабочек.
Мама как раз вышла из служебной комнаты с деревянной рамой в руках.
— Можно тебя на минуту?
— Если не про домашнюю работу.
— Про свет.
Она поставила раму на стол и подошла к окну. Я показал отставший край плёнки и дождался, когда солнце снова выглянет из-за облака.
Синяя полоса медленно пересекла пол.
Мама присела рядом с витриной.
— Вот это уже интересно.
— Вредно?
— Сам синий цвет — нет. Но прямой солнечный свет экспонатам не нужен. Краски выгорают. Бумага желтеет. Некоторые старые ткани становятся хрупкими.
Она не стала говорить, что бабочка сейчас же испортится. Наоборот, открыла на телефоне таблицу обходов.
— Витрина стоит здесь три года. Жалоб на солнце не было.
— А плёнку наклеили месяц назад.
— Плёнка должна уменьшать свет, а не добавлять его.
Мы закрыли внутреннюю штору. Полоса исчезла.
В понедельник мама принесла маленький прибор размером с пульт. На экране менялись цифры. Она поставила его у витрины.
— Это люксметр, — сказала она. — Смотри: он показывает, сколько света падает сюда сейчас.
Я прикрыл ладонью датчик — цифра почти исчезла. Отнял ладонь — выросла. Никакого определения больше не требовалось.
В пасмурный момент прибор показывал немного. Когда солнце вышло и полоска поползла к витрине, число резко подскочило.
— Значит, я был прав?
— Ты был прав в том, что увидел проблему. А причину мы ещё не нашли.
Это мне понравилось меньше, но было справедливо.
Мы осмотрели все окна. На двух плёнка лежала ровно. На третьем, напротив витрины, её нижний край действительно отходил, но даже без плёнки луч должен был падать на соседнюю стену. Мама взяла лист картона и стала подставлять его на пути света. Я двигался по залу и говорил, когда синяя полоса исчезает.
— Здесь есть.
Она шагнула ближе к окну.
— Есть.
Ещё ближе.
— Пропала.
Между нами стоял старый рекламный щит музея. Его убрали с выставки, но временно прислонили к стене. Лицевая сторона была матовой. Зато сзади оставалась гладкая серебристая пластина.
Мама повернула щит.
Солнечный луч ударял в окно, проходил через место, где плёнка отошла, попадал на серебристую спинку щита и отражался прямо в витрину. Синий край плёнки окрашивал только тонкую часть отражённого света, поэтому я и замечал полосу раньше самого яркого пятна.
— А щит давно здесь?
— С прошлой недели, — сказала мама.
Вот и всё. Ни тайного прожектора, ни необычного стекла, ни синего автобуса, который специально приезжал каждый день. Просто три вещи случайно оказались в нужных местах: солнце, отставший край плёнки и блестящая поверхность щита.
Щит перенесли в кладовую. Край плёнки на следующий день переклеили. Мама ещё неделю записывала показания прибора в разное время, потому что одного удачного наблюдения для музейной работы было мало.
Я тоже проверял.
Во вторник в четыре двадцать стена была обычной серой. В среду солнце светило особенно ярко, но возле витрины цифры оставались низкими. В четверг к остановке подъехал тот самый белый автобус с синей полосой. Его окна на секунду бросили свет на потолок, и всё.
Виктор Петрович подошёл ко мне.
— Где твой красивый синий свет?
— Убрали.
— Жалко.
— Бабочкам не жалко.
Он посмотрел на витрину и кивнул.
Через месяц я снова ждал маму на той же скамейке. Солнце было низкое, августовское. На стене медленно двигался прямоугольник обычного тёплого света, не доходя до витрины.
За стеклом лежали неподвижные крылья — лимонные, рыжие, почти чёрные. Я уже знал, что они не навсегда сохранят те же цвета. Но в тот вечер свет шёл там, где ему и полагалось: по стене, мимо рамы, к пустому углу зала.
Синей полосы не было.