Кинотеатр «Спутник» закрывался в десять вечера, но по четвергам папа Лизы задерживался до половины одиннадцатого.
Он был главным механиком и проверял всё, что днём мешали проверять зрители: аварийные лампы, дверные доводчики, вентиляцию, проекторы и кресла, которые почему-то ломались чаще всего именно на смешных фильмах.
В тот четверг Лизу не с кем было оставить, и папа разрешил ей посидеть у него в мастерской.
— Только в зал одна не ходи, — сказал он. — Там сейчас свет будут отключать по секциям.
— Я и не собиралась.
Лиза сказала это честно.
Через двадцать минут ей стало скучно.
В мастерской пахло пылью, металлом и кофе из папиной кружки. На стене висели ключи, отвёртки и три таблички «НЕ ВКЛЮЧАТЬ», одна из которых почему-то была приклеена к чайнику.
Папа ушёл проверять вентиляцию на втором этаже.
Лиза читала книгу.
Потом из большого зала донёсся звук:
хлоп.
Не громкий. Такой звук издавало кинотеатральное кресло, когда его сиденье само поднималось после того, как человек вставал.
Лиза знала этот звук очень хорошо.
Она подняла голову.
В здании никого не было, кроме неё, папы и тёти Сони из кассы, которая внизу считала выручку.
Хлоп.
Второе кресло?
Лиза вышла из мастерской.
Дверь большого зала была приоткрыта. Над ней горела зелёная табличка «ВЫХОД».
— Пап?
Ответа не было.
Лиза подошла к двери.
В зале светила только дежурная подсветка вдоль пола. Ряды кресел уходили вниз тёмными ступенями. Белый экран казался огромным пустым окном.
Хлоп.
На этот раз Лиза увидела движение.
Примерно в середине зала поднялось сиденье.
Само.
Лиза замерла.
Ей захотелось немедленно вернуться в мастерскую и закрыть дверь.
Но тут из коридора пришёл папа.
— Ты чего здесь?
— Там кресло.
— Какое?
— Само.
Папа заглянул в зал.
— Они все сами поднимаются. Пружины.
— Я знаю. Но кто-то сначала должен на него сесть.
Папа включил верхний свет.
Зал сразу стал обычным.
Они спустились к тому ряду.
— Какое?
— Кажется, семнадцатое.
Папа надавил на сиденье.
Оно опустилось.
Отпустил.
Хлоп.
— Исправно.
— Но оно было опущено.
— Может, уборщица оставила.
— Уборщица ушла час назад.
Папа пожал плечами.
— Тогда завтра посмотрю механизм.
На следующий четверг Лиза снова оказалась в кинотеатре.
Она сама попросилась.
Всю неделю ей хотелось доказать, что тогда она не перепутала.
В 22:17 папа выключил половину света.
В 22:24 из зала донеслось:
хлоп.
Лиза посмотрела на часы.
— Пап.
Он уже стоял в дверях мастерской.
— Слышал.
Они вошли вместе.
Семнадцатое кресло в восьмом ряду было поднято.
— Я его перед закрытием специально опустил, — сказал папа.
Теперь ему тоже стало не по себе.
Это Лиза заметила по тому, что папа вдруг начал говорить очень деловым голосом:
— Значит, механическая причина.
Когда взрослый говорит «механическая причина» чуть громче обычного, это значит, что ему тоже хочется включить побольше света.
Они осмотрели кресло.
Под сиденьем была стальная пружина, ось и старый ограничитель.
Ничего необычного.
Папа опустил сиденье и положил на него тяжёлый рулон изоленты.
— Теперь посмотрим.
Они ушли.
Через семь минут:
хлоп.
Изолента с грохотом покатилась по полу.
Лиза подпрыгнула.
Папа быстро включил свет.
— Вот это уже интересно.
Он снял кресло с креплений.
Под ним лежала пыль, два засохших попкорна, пуговица и маленький медный кружок.
Лиза подняла его.
Это была не монета.
На одной стороне стояло число 17.
На другой — буква «Г».
— Жетон? — спросила Лиза.
Папа протёр его рукавом.
— Похоже.
Они отнесли находку тёте Соне.
Та сидела в кассе и считала билеты.
— Ой, — сказала она. — Такие были ещё до ремонта.
— До какого ремонта?
— Большого. Лет тридцать назад. Тогда здесь гардероб выдавал номерки из латуни.
— Почему на нём семнадцать?
— Потому что крючок семнадцатый.
Лиза повертела жетон.
— А «Г»?
— Гардероб.
— Очень загадочно.
— В бухгалтерии всегда так: чем загадочнее буква, тем проще объяснение.
Но кресло продолжало хлопать.
В третий четверг папа разобрал механизм полностью.
Пружина была нормальная.
Ось — нормальная.
Крепления — тоже.
Они поставили кресло обратно.
В 22:24 оно снова поднялось.
На этот раз Лиза не испугалась.
Почти.
Она сидела в последнем ряду рядом с папой и смотрела прямо на семнадцатое кресло.
Сначала ничего.
Потом сиденье очень медленно дрогнуло.
Приподнялось на сантиметр.
Ещё на сантиметр.
И резко захлопнулось вверх.
— Снизу что-то тянет? — прошептала Лиза.
— Не может быть.
Папа полез под ряд с фонариком.
Лиза осталась сверху.
И тут белый экран качнулся.
Совсем чуть-чуть.
По залу прошёл слабый поток воздуха.
Лиза почувствовала его щекой.
— Пап!
— Что?
— Ветер.
— В зале?
Они посмотрели на вентиляционные решётки.
Одна находилась прямо за восьмым рядом.
Папа включил систему вручную.
Загудел воздух.
Семнадцатое кресло дрогнуло.
Но не поднялось.
— Слабый поток, — сказал папа.
Лиза наклонилась.
Под креслом что-то шевельнулось.
Тонкая полоска ткани.
Она уходила в щель между панелями пола.
— Вот!
Папа подсветил.
Из щели торчал край старой ленты.
Они сняли деревянную планку.
Под ней проходил узкий технический канал.
Внутри лежала длинная красная тесьма.
Один конец зацепился за механизм кресла.
Другой уходил куда-то под стену.
— Тянем? — спросила Лиза.
— Осторожно.
Они потянули.
Из канала медленно показалась пыльная тканевая петля.
Потом металлическая пряжка.
Потом кусок старой формы.
— Это ремень? — спросила Лиза.
Папа кивнул.
Тётя Соня, когда увидела находку, вдруг перестала улыбаться.
— Знаю, чей.
Оказалось, много лет назад, ещё до большого ремонта, в «Спутнике» работал киномеханик Андрей Петрович.
Тётя Соня тогда была совсем молодой билетёршей.
— Он носил красный ремень от старой рабочей сумки, — сказала она. — Всегда сидел на семнадцатом месте после последнего сеанса.
— Почему именно там?
— Оттуда лучше всего было слышно звук. Он проверял, одинаково ли работают колонки.
— А жетон?
— Его шкафчик в гардеробе был семнадцатый. Он часто оставлял там сумку.
Лиза посмотрела на ремень.
— Он потерял его?
— Видимо, во время ремонта. Старые кресла снимали, пол вскрывали. Наверное, ремень упал в канал.
— А потом зацепился за новое кресло?
Папа уже понял.
Вентиляция включалась вечером по специальному режиму. Воздух шёл по техническому каналу, двигал длинную ленту, та постепенно натягивалась и тянула механизм сиденья.
Когда натяжение становилось достаточным —
хлоп.
— Поэтому всегда примерно в одно время, — сказала Лиза.
— И поэтому только после закрытия, — добавил папа. — Днём вентиляция работает иначе.
Тётя Соня разгладила старую красную тесьму.
— Андрей Петрович бы смеялся.
— Почему?
— Он говорил, что хороший киномеханик обязан после себя оставить хотя бы один звук, который никто не сможет объяснить.
Лиза помолчала.
— Получилось.
На следующий день папа починил кресло окончательно.
Красный ремень не выбросили.
Его повесили в маленькой стеклянной рамке возле старого кинопроектора в фойе.
Под ним тётя Соня напечатала:
«Ремень киномеханика Андрея Петровича. Найден под восьмым рядом во время ремонта кресла № 17».
Лиза предложила дописать:
«Кресло три недели считалось привидением».
Папа сказал, что для официальной таблички это несерьёзно.
Тётя Соня согласилась.
А потом всё равно допечатала мелкими буквами в самом низу.
С тех пор семнадцатое кресло больше не хлопало само.
Но иногда по четвергам, когда зал пустел и включалась вечерняя вентиляция, Лиза приходила к двери и слушала.
Ей всё время казалось, что сейчас из темноты снова раздастся знакомое:
хлоп.
И хотя она уже знала точную причину, стоять одной у двери большого пустого зала ей по-прежнему совершенно не нравилось.
Знать, почему что-то страшно звучит, и перестать бояться — оказалось не совсем одним и тем же.