Я запомнил тот вечер по бумаге.
Она всё время шевелилась. Даже когда лежала на столе под линейками, кружками с водой и коробкой батареек, края фонарей приподнимались, будто собирались куда-то уйти.
В парке готовили праздник конца лета. Вдоль центральной аллеи должны были висеть сорок восемь бумажных фонарей: красные, жёлтые, белые. Их сделали дети из соседних домов, и внутри каждого стояла маленькая светодиодная свеча. Настоящий огонь никто даже не обсуждал.
Мы с папой пришли помогать после обеда. Я думал, что работа будет простая: привязать фонарь, отойти, посмотреть, ровно ли висит.
К четырём часам ветер стал таким, что первый же красный фонарь лёг на бок и начал бить соседа по деревянному столбу.
— Снимаем, — сказал Андрей Сергеевич, смотритель парка.
— Все? — спросил я.
— Верхние — все.
Мне стало обидно. Мы неделю резали тонкую бумагу, склеивали рёбра и рисовали на боках листья. Теперь эти листья мялись у нас в руках.
Папа проверил прогноз на телефоне. Порывы обещали до самого вечера.
— Можно подвязать снизу, — предложил кто-то.
Попробовали. Фонарь перестал крутиться, зато натянул две верёвки и стал похож на маленький парашют, который очень хочет улететь, но его держат за ноги.
— Не годится, — сказал Андрей Сергеевич. — Если бумага порвётся, всё это полетит на дорожку.
Никто не спорил.
Мы сняли уже развешенные фонари и сложили их под навесом. Ветер проходил по кронам большими волнами. Липы выворачивали светлые нижние стороны листьев, на дорожку падали сухие семена. За деревьями стояла сцена, где музыканты проверяли микрофоны. Праздник никто не отменял. Исчезала только самая заметная его часть.
Я сел на край сцены и смотрел, как один белый фонарь катится по траве. Он был без свечи, поэтому его не стали ловить сразу. Ветер толкнул его к кустам, потом назад, потом прижал к земле.
И тут я заметил, что у самой земли ветер ведёт себя иначе. Трава дрожит, но фонарь уже не пытается взлететь. Всё самое сильное происходило выше — там, где мы собирались их подвешивать.
— А если их вообще не вешать? — спросил я.
Папа решил, что я предлагаю сложить фонари на столах.
— Там люди будут ставить кружки и тарелки.
— Не на столах. На земле.
Андрей Сергеевич подошёл ближе.
— Бумагу на сырую землю?
После утреннего дождя под деревьями ещё темнели влажные пятна.
Я показал на круглые бетонные тумбы вдоль аллеи. Они были низкие, сантиметров тридцать высотой, и обычно на них стояли цветочные кадки. К празднику кадки переставили к сцене, а тумбы остались пустыми.
Их оказалось только четырнадцать.
— У нас сорок восемь фонарей, — сказал Андрей Сергеевич.
Это прозвучало так, будто идея закончилась.
Но я уже ходил между тумбами и считал расстояния. Между некоторыми стояли длинные деревянные скамейки. Под навесом лежали невысокие ящики, в которых привезли аппаратуру. Ещё были широкие ступени у старого павильона.
Мы решили сделать пробу.
На бетонную тумбу положили прозрачную пластиковую подставку, сверху поставили фонарь. Внутри зажгли свечу. Чтобы фонарь не сдвигался, папа прижал основание плоским металлическим кольцом из монтажного набора. Кольцо лежало внутри и снаружи почти не было видно.
Порыв прошёл по аллее. Фонарь задрожал. Потом успокоился.
— Уже лучше, — сказал Андрей Сергеевич.
Но один фонарь — ещё не праздник.
Мы принесли остальные. Быстро выяснилось, что ставить их по одному скучно. Аллея превращалась в ряд светящихся табуреток. Тогда девочка Соня, которая рисовала белые фонари, поставила три рядом на широкой ступени.
— Вот так красивее.
Три светлых пятна отражались в мокром камне.
Я отошёл к противоположному краю дорожки. Если смотреть не сверху, а с обычной высоты, фонари на земле казались ярче, чем раньше: их свет попадал на траву, ступени и нижние ветки.
Мы перестали думать о старой схеме.
Часть фонарей поставили группами по три. Жёлтые — у тёмных стволов. Белые — на ступенях павильона. Красные — на бетонных тумбах вокруг круглой клумбы. Два ящика накрыли фанерой и превратили в длинные низкие площадки.
Не всё получилось сразу. На первом ящике фанера прогибалась, и фонари съезжали к середине. Её заменили более толстой. Возле скамейки один фонарь оказался слишком близко к ногам прохожих — его перенесли внутрь газона, за низкий бордюр. На ступенях оставили свободным край шириной в две плитки, чтобы никто не обходил светящиеся конструкции по траве.
— Получается не линия, а острова, — сказал папа.
— Круг, — поправил я.
Фонари постепенно окружили клумбу, потом повернули к сцене и вернулись к началу аллеи. Если идти по дорожке, свет появлялся то справа, то слева, а иногда сразу с двух сторон.
К семи часам начало темнеть.
Ветер не стих. Наверху листья всё ещё шумели, но наши фонари стояли низко и только слегка вздрагивали. Мы включали свечи по очереди. Светодиоды были маленькие, зато бумага собирала их свет и становилась почти прозрачной.
Самым трудным оказался последний участок. Там не было ни тумб, ни ступеней, ни бордюра. Только широкая полоса травы между дорожкой и прудом.
— Значит, здесь будет разрыв, — сказал Андрей Сергеевич.
Мне не хотелось разрыва. Круг почти замыкался.
Тогда Соня принесла из мастерской четыре тяжёлых деревянных поддона, на которых утром привезли складные стулья. Они были слишком высокими и некрасивыми.
Мы перевернули их. Нижняя сторона оказалась ровнее. Папа закрепил сверху длинные доски, а по краям поставил маленькие отражатели, чтобы в темноте люди видели границу площадки. Фонари разместили только с дальней стороны, ближе к пруду. Со стороны дорожки осталась свободная полоса.
Когда включили последний фонарь, я пошёл по кругу один.
Музыканты уже играли. У сцены разговаривали люди, пахло кукурузой и горячим хлебом. Ветер уносил голоса в сторону пруда. Красные фонари освещали кромку клумбы, белые стояли на каменных ступенях, жёлтые прятались возле деревьев. Нигде они не висели над головой, как было нарисовано на нашей схеме.
И всё-таки это были те же сорок восемь фонарей.
Около восьми пришла женщина с маленьким мальчиком. Он остановился у первой группы и спросил:
— А почему они внизу?
Женщина посмотрела на качающиеся ветки.
— Наверное, чтобы не улетели.
Мальчик подумал и пошёл дальше, считая фонари вслух.
На тридцать втором он сбился и начал сначала.
Позже пошёл короткий дождь. Мы накрыли самые открытые группы прозрачными крышками от ящиков, а часть быстро перенесли под павильон. Через десять минут дождь закончился. Бумага почти не пострадала.
Когда праздник закончился, фонари погасили и снова сложили под навес. На мокром асфальте остались светлые сухие прямоугольники там, где стояли подставки.
Я шёл домой и всё время оглядывался. Парк уже стал обычным: пустая сцена, тёмные деревья, рабочие сматывают кабель.
Только вокруг круглой клумбы ещё некоторое время лежали четырнадцать бледных пятен — места, где вечером стоял наш первый круг фонарей.