Я впервые увидел остров в тот день, когда моря почти не было.
Утром вода стояла у самых свай старого причала и била в них коротко, тяжело, будто кто-то снизу проверял каждую доску. После обеда я вышел из дома и увидел вместо воды широкую полосу мокрого песка, блестевшую до самого горизонта. Дальше, там, где утром качались лодки, лежал низкий каменный горб.
— Вот он, — сказала бабушка. — Кривой остров.
Я посмотрел на неё.
— Почему кривой?
— Потому что прямых у нас и без него хватает.
Это было похоже на бабушкин обычный ответ, то есть наполовину правду, наполовину нежелание объяснять.
Я знал про приливы. Вода приходит и уходит из-за притяжения Луны, а время высокой и низкой воды каждый день сдвигается. Но знать это по книжке и увидеть, как море освобождает целую дорогу, оказалось совсем не одним и тем же.
На стене у магазина висела таблица приливов. Рядом кто-то приколол записку: «На Кривой — только с проводником. Обратно поворачивать в 16:10».
Я спросил бабушку, можно ли сходить.
— Можно, если возьмёт Виктор Сергеевич. Он сегодня ведёт группу от станции.
Станцией здесь называли маленький природный центр в бывшем доме рыбака. В нём стояли банки с ракушками, карты берега и огромная фотография отлива, на которой люди казались точками.
Виктор Сергеевич был высокий, с красной кепкой и привычкой прежде ответа смотреть на часы.
— На остров? — спросил он. — В пятнадцать ноль-ноль выходим. В шестнадцать десять разворачиваемся, где бы ни были. Дорога займёт минут сорок туда и меньше обратно, если не будем исследовать каждую лужу.
— А если исследовать?
— Тогда остров останется без нас. Это тоже допустимый результат.
Нас собралось шестеро: я, две девочки из соседнего дома, их отец, бабушка и Виктор Сергеевич. Все были в сапогах. Он показал на карте маршрут и особенно два извилистых тёмных места.
— Это ручьи, которые остаются на отливе. Не перепрыгиваем, если не видим дна. Идём там, где переход отмечен вешкой.
Вешками оказались тонкие шесты с оранжевыми верхушками. Они торчали из мокрого песка далеко впереди и казались маленькими спичками.
Мы спустились с берега.
Сначала идти было легко. Песок под сапогами был плотный, только сверху лежала тонкая плёнка воды, и в ней отражалось небо. Потом поверхность стала ребристой, словно кто-то провёл по ней гигантской расчёской. В ложбинках лежали прозрачные креветки размером с ноготь, а вокруг круглых отверстий были аккуратные кучки песка.
Я то и дело останавливался.
— Чей след?
— Пескожил, — отвечал Виктор Сергеевич.
— А это?
— Моллюск.
— А это?
— След сапога человека, который слишком часто спрашивает «а это?».
Через полчаса Кривой остров стал больше. С берега он казался одной кучей камней, а вблизи оказалось, что у него есть низкий травянистый край и старая деревянная стойка, наклонённая к морю.
Я достал из кармана сложенную фотографию.
Её нашли зимой в бабушкином шкафу. На снимке мой дед стоял лет в двенадцать возле этой самой стойки. На заднем плане был остров, а на стойке висело круглое кольцо. Дед держал руки в карманах и щурился. Фотография была чёрно-белая, с белым заломом через небо.
Дед жил теперь в другом городе и приезжал редко, поэтому его детство я знал в основном по семейным историям: он боялся гусей, умел чинить примусы и всегда резал хлеб слишком толстыми ломтями. Но на этой фотографии он выглядел просто мальчишкой, который вышел к морю после обеда.
Я хотел снять остров с того же места.
— Вон стойка, — сказал я бабушке.
Она посмотрела на фотографию и кивнула.
— Похожа.
Подойти прямо к ней не получилось. Между нами и островом лежал тёмный ручей шириной метра три. Вода шла в нём быстро, хотя кругом море отступило.
— Переход левее, — сказал Виктор Сергеевич.
Мы пошли вдоль ручья к следующей вешке. Он петлял, разрезая песок, и из-за каждой петли остров словно отодвигался. Я начал смотреть на часы.
15:42.
15:47.
15:51.
Наконец нашли мелкий переход. Вода там едва закрывала подошвы, но Виктор Сергеевич всё равно прошёл первым и проверил дно палкой.
На остров мы поднялись в 15:57.
Трава была жёсткая, короткая, между камнями росли жёлтые цветы. Деревянная стойка стояла в двадцати шагах. Кольца на ней не было.
— Оно было для лодочного конца? — спросил я.
Бабушка пожала плечами.
— Я сюда тогда не ходила. Мне было семь, меня считали маленькой.
Виктор Сергеевич осмотрел стойку.
— Похоже на старый швартовный знак. Но по одной фотографии я бы не утверждал.
Я встал там, где, как мне показалось, стоял дед. Сзади должен был виднеться длинный край острова и две скалы на горизонте.
Не совпадало.
Я сдвинулся вправо — скалы ушли за стойку. Влево — край острова стал слишком длинным. Опустился ниже. Поднялся на камень.
— Дима, — сказала бабушка.
— Сейчас.
15:59.
Я сверял фотографию с видом, но всё время что-нибудь оказывалось не там. Может быть, стойку переставили. Может, дед стоял дальше. Может, берег изменился.
В 16:05 мне показалось, что я нашёл точку. Если встать у плоского серого камня, стойка и дальняя скала почти совпадали.
Я поднял телефон.
— Подожди, — сказал я бабушке. — Встань вот здесь. Я хочу, чтобы ты была вместо него.
Она встала, но фотография всё равно получалась другая. На старой дед был выше относительно стойки.
Я опустил телефон и присел.
Вот тогда всё сошлось.
Камень, стойка, край острова и две скалы легли почти точно на старые места.
— Нашёл!
Виктор Сергеевич посмотрел на часы.
16:08.
— Две минуты.
Я начал торопливо выбирать кадр. Один получился кривой. На втором палец закрыл угол. На третьем бабушка моргнула.
— Ещё один.
— Один, — сказал Виктор Сергеевич.
Я сделал снимок. Бабушка стояла у старой стойки, ветер прижимал к её куртке край шарфа, за ней лежал Кривой остров и две тёмные скалы.
16:10.
— Возвращаемся.
Мне хотелось снять отдельно стойку. Потом камень. Потом след от кольца на дереве, если он там был. Я уже открыл рот, но Виктор Сергеевич не спорил и не торопил. Он просто развернулся к берегу.
Я убрал телефон.
Когда мы спустились с острова, ручей стал заметно шире. Не опасно, переход по-прежнему был мелким, но вода уже набиралась в ложбины и соединяла отдельные лужи. Мы шли быстрее.
На обратной дороге никто почти не останавливался. Те самые участки песка, которые час назад казались сухой равниной, теперь блестели под тонким слоем воды. Оранжевые вешки отражались в нём целиком.
— Море возвращается сразу везде? — спросил я.
— Оно не идёт стеной, — ответил Виктор Сергеевич. — Сначала заполняет низкие места, каналы, ямки. Поэтому на ровном берегу легко ошибиться: вода ещё далеко, а дорога уже меняется.
Я оглянулся.
Остров был виден очень хорошо. Даже лучше, чем когда мы шли к нему. Но между нами и им уже поблёскивали широкие полосы воды.
На берег мы поднялись в 16:48.
Бабушка сняла сапоги у крыльца и сразу спросила:
— Покажешь?
Я открыл старую фотографию, потом новую.
Они были похожи, но не так, как я ожидал. На старой дед стоял один. На новой бабушка смотрела чуть в сторону, потому что в момент съёмки Виктор Сергеевич сказал ей не пятиться к мокрому камню. Стойка стала темнее и ниже. На дальнем берегу появился новый белый дом. Скалы, наоборот, почти не изменились.
— Можно было лучше, — сказал я.
— Конечно, — ответила бабушка. — У тебя было две минуты.
— Если завтра пойти снова…
Она посмотрела на таблицу приливов.
— Завтра низкая вода позже. Но я не обещаю.
Я хотел возразить, потом заметил на старом снимке одну деталь. Дед тоже смотрел не в объектив. Его голова была чуть повёрнута к морю.
— А кто его фотографировал?
— Моя мать, твоя прабабушка. Она боялась, что вода начнёт прибывать, и всё время командовала: «Снимок сняли — домой».
Бабушка засмеялась.
Я снова посмотрел на две фотографии. На старой — мальчик, которого торопили возвращаться. На новой — женщина, которую тоже торопили возвращаться. Между ними было больше полувека и почти тот же камень под ногами.
Вечером вода дошла до свай причала. Кривой остров стал меньше, потом превратился в тёмную полоску, а после совсем исчез.
Я вышел на крыльцо перед сном. Там, где днём проходила наша дорога, теперь лежало спокойное серое море.
В телефоне у меня оставался один удачный кадр.
Я не стал его обрезать.