В музее старой печати было тихо только до десяти утра. Потом приходили экскурсии, и тишина заканчивалась сразу во всех комнатах: где-то звенели металлические литеры, где-то щёлкал рычаг резака, а из типографии на первом этаже доносилось мерное «чух-чух» маленькой печатной машины.
Катя пришла раньше остальных. Её тётя Ольга работала в музее реставратором и разрешила до открытия помочь подготовить листовки к городскому празднику. Листовка была простая: чёрная рамка, рисунок фонаря и две строки текста. Только первая буква заголовка — большая красная «Н» — печаталась отдельно.
— Почему отдельно? — спросила Катя.
— Потому что так красивее и потому что у нас два прогона, — ответил печатник Борис Андреевич. — Сначала чёрная краска, потом красная. Главное, чтобы бумага во второй раз легла точно туда же.
Он показал два узких металлических упора на столике машины. Лист прижимали к ним краем, и тогда рисунок каждый раз оказывался на одном месте. Это называлось приводкой, но Борис Андреевич не стал давать определение. Он просто положил поверх готовой листовки прозрачную плёнку с тонкими крестиками в углах.
— Видишь? Крестик должен попасть в крестик.
Катя увидела. На пробном листе красный крестик сидел чуть левее чёрного.
— На глаз почти незаметно.
— А заголовок заметно, — сказал Борис Андреевич.
Он положил рядом две листовки. На первой красная «Н» стояла ровно. На второй будто слегка толкнула соседнюю букву плечом.
До открытия музея оставалось сорок минут. Нужно было отпечатать сто двадцать листовок. Борис Андреевич проверил форму с красной буквой, крепление металлической рамки и валик с краской.
— Форма не двигается, — сказал он. — Значит, бумага приходит не туда.
Катя взяла пять испорченных пробников и разложила их веером.
— Она всегда уезжает влево одинаково?
— Хороший вопрос.
Они приложили листы один к другому. На трёх буква ушла примерно одинаково. На двух почти совпала.
— Значит, не просто форма стоит криво, — сказала Катя. — Тогда все были бы одинаковые.
Борис Андреевич ничего не ответил. Он уже снимал металлический упор.
Под ним не оказалось ни соринки, ни кусочка бумаги. Винт был затянут.
Катя провела пальцем по краю стопы чистых листов. Бумага казалась одинаковой, но один угол слегка цеплялся за кожу.
— Они точно одного размера?
— Резали вчера на одном резаке.
Катя достала линейку. Двести десять миллиметров. Ещё лист — тоже. Третий — двести десять.
— Не туда смотрим, — сказал Борис Андреевич.
Он взял штангенциркуль — инструмент с двумя подвижными губками, которым можно было измерить размер точнее обычной линейки. Катя раньше видела такой только у дедушки в ящике с инструментами.
— Бумагу им мерить неудобно, — сказал печатник. — Но упоры — вполне.
Левый упор стоял ровно. Правый тоже.
В дверь типографии заглянула Ольга.
— Через полчаса у вас группа.
— Знаем.
— А по лицам похоже, что у вас либо преступление, либо полмиллиметра.
— Полмиллиметра, — ответила Катя.
— Тогда хуже. Преступника хотя бы можно спросить.
Ольга ушла.
Борис Андреевич напечатал ещё один пробный лист. Катя смотрела не на букву, а на его руки. Он положил бумагу, придвинул к упорам, опустил прижим. Всё ровно.
Красная «Н» снова ушла влево.
— Ещё раз, — попросила Катя.
На втором листе совпало почти идеально.
— Что изменилось?
— Ничего.
— Что-то изменилось.
Они повторили ещё три раза. Два листа получились хорошо, один плохо.
На четвёртом Катя заметила: когда Борис Андреевич двигал лист к упорам, бумага иногда слегка пружинила. Совсем чуть-чуть. Он отпускал её — и край отскакивал назад.
— Стоп. Вот это.
— Что?
Катя сама положила лист и подвинула его. Правый край коснулся металлического упора, левый тоже. Но посередине лист едва заметно выгнулся дугой.
— Он не лежит плоско.
Борис Андреевич наклонился ниже.
Столик машины был старый, тёмный, гладкий от тысяч листов. В правом дальнем углу к поверхности пристала тончайшая полоска засохшего клея. Не бугор даже, а блестящая нитка толщиной с волос. Когда лист упирался в неё, край чуть поднимался. Если бумагу прижимали сильнее, она проскальзывала дальше. Если слабее — останавливалась раньше.
— Вот тебе и полмиллиметра, — сказал Борис Андреевич.
Он не стал соскабливать клей ножом. Сначала накрыл валик и форму, потом смочил ткань специальной жидкостью и осторожно размягчил полоску. Катя вытерла стол насухо.
— Пробуем?
Первый лист — крестик в крестик.
Второй — тоже.
Третий — тоже.
Катя уже хотела объявить победу, но Борис Андреевич остановил её:
— Три — мало.
Они сделали десять пробников. На девятом красная буква опять ушла, теперь вправо.
Катя уставилась на лист.
— Только не говорите, что у нас второй клей.
— Не скажу.
Они проверили стол. Чисто.
Тогда Катя заметила стопу бумаги. Борис Андреевич брал листы сверху, а помощник музея утром принёс их из прохладной кладовой. Верхние уже успели согреться в типографии, нижние оставались холоднее.
— Бумага может меняться от температуры?
— Больше от влажности. И иногда заметно.
Он взял верхний лист и нижний. На глаз — одинаковые. Но нижний слегка загибался по длинному краю.
— Значит, и это влияет?
— Может влиять. Но один лист вправо — ещё не доказательство.
Катя посмотрела на часы. Двадцать две минуты до открытия.
— Тогда давайте не угадывать. Возьмём десять сверху и десять снизу.
Они отпечатали две маленькие серии. Верхние листы легли почти одинаково. Среди нижних три дали заметный сдвиг.
— Всё, — сказал Борис Андреевич. — Теперь похоже на причину.
Они разложили бумагу тонкими стопками на столе, чтобы она быстрее привыкла к воздуху типографии. Пока ждали, проверили ещё раз упоры и сделали отметку карандашом на винтах: если что-то сдвинется, это будет видно сразу.
За дверью уже послышались голоса первой экскурсии.
— Не успеем сто двадцать, — сказала Катя.
— И не надо. Напечатаем столько, сколько успеем без брака.
Это Катя поняла не сразу. Ей казалось, что задача — закончить тираж к открытию. Борис Андреевич считал иначе: задача — не превратить хорошие листы в сто двадцать быстрых ошибок.
Через семь минут бумага стала лежать заметно ровнее. Они начали печать.
Катя подавала листы и после каждого пятого проверяла крестики на прозрачной плёнке. Борис Андреевич работал рычагом. Красная «Н» вставала на место раз за разом.
На двадцать пятом листе Катя подняла руку.
— Стоп.
— Что там?
— Чуть-чуть поползло.
Сдвиг был крошечный, меньше прежнего, но уже видимый по контрольному крестику. На винте правого упора карандашная черта разошлась на тонкую белую щель.
— А вот теперь упор, — сказал Борис Андреевич.
Он подтянул винт.
— То есть сначала были две причины?
— Похоже, да. Клей и бумага мешали нам увидеть третью.
— Это нечестно.
— Машины вообще редко обещают ломаться по одной причине за раз.
К началу экскурсии у них было пятьдесят восемь хороших листовок. Остальные Борис Андреевич решил допечатать после обеда.
Группа вошла в типографию как раз в тот момент, когда Катя проверяла очередной лист на свет.
Экскурсовод уже начал рассказывать о старинной печати, но Борис Андреевич поднял испорченный пробник.
— А сегодня у нас есть ещё один экспонат. Совсем свежий.
Дети окружили стол.
— Видите красную букву? Она всего на полмиллиметра левее, чем должна быть.
— Да нормально же! — сказал мальчик в зелёной кепке.
Борис Андреевич положил рядом правильный лист.
— А теперь?
— О. Теперь ненормально.
Катя улыбнулась. На столе лежали три виновника утренней путаницы: высохшая полоска клея на салфетке, чуть выгнутый холодный лист и металлический упор с карандашной меткой на винте.
Красная «Н» на свежей листовке стояла ровно там, где ей полагалось.