В деревне Крутые Луги все знали, что дядя Егор умеет слушать пчёл. Но Коля впервые увидел, как он слушает забор.
Дядя Егор вышел из пасеки, прислонился ухом к серой доске и поднял палец.
— Третий улей сегодня сердится, — сказал он.
— Это же забор.
— Я вижу.
— Тогда как вы слышите улей?
— Уши у меня старые. Им всё равно, через что слушать.
Коля решил, что это шутка. Дядя Егор вообще говорил так, будто каждую фразу сначала сушил на солнце, а потом выдавал по одной.
За забором стояло двенадцать ульев. Полосатые пчёлы летали над клевером, садились на прилётные доски и исчезали внутри. Третий улей выглядел точно так же, как остальные.
Через час дядя Егор снова подошёл к забору, послушал и сказал:
— Теперь не сердится. Теперь собирается.
— Куда?
— Вот это и надо узнать.
Он дал Коле белую сетчатую шляпу и велел не махать руками возле пчёл. Они вошли на пасеку. Возле третьего улья воздух был гуще от гудения.
Коля сначала слышал только общий шум. Потом заметил, что он меняется. Иногда улей гудел ровно, как маленький мотор. Иногда звук становился выше и будто дрожал.
— Слышишь? — спросил дядя Егор.
— Что именно?
— Значит, пока не слышишь.
Коля сел на перевёрнутое ведро и стал ждать. Пчёлы прилетали с жёлтыми комочками пыльцы на задних лапках. Две столкнулись у входа, разошлись и снова столкнулись. Одна долго чистила усики.
Через несколько минут Коля поймал тот самый звук. Не просто громче. Скорее теснее. Будто в улье всем вдруг стало мало места.
— Вот! — сказал он. — Теперь слышу.
— Хорошо. А почему забор слышит тоже?
Коля пожал плечами.
Дядя Егор повёл его вдоль досок. Напротив каждого улья к забору подходила длинная деревянная жердь — на ней сушили рамки и ставили ящики. Жерди касались общей перекладины забора.
— Дерево передаёт дрожь, — сказал Коля.
— Может передавать.
— Значит, вы слушаете не забор, а вибрацию от ульев.
— Если скажешь так бабушке Зине, она решит, что я испортился.
Коля засмеялся.
На следующее утро он пришёл раньше завтрака. Дядя Егор уже стоял у третьего улья и смотрел на верхнюю планку.
— Сегодня проверим твою вибрацию, — сказал он.
Они подложили под жердь кусок старой велосипедной камеры, чтобы дерево не касалось перекладины. Коля приложил ухо к забору. Гудение третьего улья почти исчезло.
— Работает! — сказал он.
— Не торопись радоваться. Мы только доказали, что забор слышит. А что он слышит — ещё вопрос.
В тот день третий улей снова зашумел необычно. Пчёл у входа стало заметно больше. Некоторые висели бородой под прилётной доской.
— Им жарко? — спросил Коля.
— Возможно.
Дядя Егор снял крышку и осторожно поднял одну рамку. На ней теснились пчёлы. На нижнем краю висели несколько вытянутых ячеек.
— Маточники, — сказал он. — В таких выводят новую матку.
Коля понял по виду: это не обычные шестиугольники, а длинные восковые колпачки.
— Значит, они хотят улететь?
— Часть семьи может уйти роем. Старая матка и много рабочих пчёл найдут новое место.
— А улей останется пустым?
— Не пустым. Но если рой уйдёт куда-нибудь на высокую сосну, ловить его неудобно.
Коля посмотрел на сосны за огородами и сразу представил дядю Егора на верхушке с ведром. Представление получилось слишком убедительным.
— Надо их остановить.
— Не всегда надо останавливать. Иногда надо дать им больше места и понять, чего семье не хватает.
Они поставили на улей дополнительный корпус — ещё один деревянный ящик с рамками. Через час гудение стало спокойнее.
Коля сбегал к забору.
— Тише!
— Запиши, — сказал дядя Егор.
У Коли появился лист наблюдений. Он отмечал время, погоду, громкость у забора и то, что происходило у улья. В понедельник гудение усилилось к полудню. Во вторник — перед жарой. В среду утром было тихо, зато после обеда пчёлы снова висели у входа.
На четвёртый день дядя Егор неожиданно сказал:
— Сегодня третий улей не слушаем.
— Почему?
— Чтобы не влюбиться в одну догадку.
Они пошли к девятому. Там всё было спокойно, но через забор он звучал громче третьего.
Коля растерялся.
— Значит, громкость ничего не показывает.
— Сама по себе — почти ничего.
Оказалось, жердь напротив девятого улья упиралась в забор плотнее. Звук передавался лучше.
Коля перечеркнул половину выводов в листе.
— Жалко?
— Немного.
— Хороший лист наблюдений всегда немного жалко.
В пятницу утром воздух был тёплый и неподвижный. Третий улей гудел иначе, чем раньше: не тесно и сердито, а будто весь сразу поднял голос. Над прилётной доской закружилось множество пчёл.
— Сейчас? — спросил Коля.
— Похоже.
Рой вышел быстро. Пчёлы поднялись над пасекой густым облаком. Коля замер, хотя очень хотелось пригнуться.
— Стой спокойно, — сказал дядя Егор. — Они сейчас заняты собой.
Облако покружилось и село не на сосну, а на низкую яблоню возле сарая. На ветке повис серый живой ком.
— Удобная семья, — сказал дядя Егор. — Уважает мой возраст.
Он поднёс лёгкий ящик, стряхнул в него рой и оставил рядом. Через несколько минут пчёлы начали заходить внутрь.
Коля снова побежал к забору. Третий улей теперь звучал тише. Но совсем не молчал.
— А почему мы всё-таки не удержали их новым корпусом?
Дядя Егор снял шляпу и почесал затылок.
— Потому что они начали готовиться раньше, чем мы заметили. Дополнительное место помогло, но решение у семьи уже созрело. Бывает.
Коля посмотрел на свой лист. Громкость, жара, маточники, борода у входа, дополнительный корпус, рой. Всё было связано, но ни один признак не объяснял всё один.
— Значит, забор не предсказывает роение.
— Правильно.
— Он просто помогает услышать изменение.
— Уже лучше.
— А дальше надо смотреть, что именно происходит.
Дядя Егор кивнул.
Вечером они поставили новый ящик с пойманным роем на свободное место. Коля написал на крышке мелом: «13».
— Не слишком удачный номер, — заметил дядя Егор.
— Тогда «12а».
— Ещё хуже. У нас пасека, не подъезд.
Они оставили тринадцать.
Перед уходом Коля снова прислонился ухом к забору. Слева гудел девятый улей, справа третий, а новый почти не слышался: его жердь ещё не касалась перекладины.
— Тринадцатый молчит, — сказал Коля.
Дядя Егор принёс длинную рейку, положил её между подставкой нового улья и забором.
— Теперь послушай.
В доске появился слабый ровный гул.
— Вот.
— Ну что? — спросил дядя Егор. — Забор умеет слушать?
Коля подумал.
— Нет. Зато через него удобно слушать нам.
— Эх, — вздохнул пасечник. — Такую хорошую деревенскую легенду испортил.