В четыре сорок утра поле было серым, как нераскрашенная фотография. Фиолетовыми казались только мои резиновые сапоги.
Я шла за тётей Ирой по узкой дорожке между низкими грядками и всё время думала, что нас обманули. Вечером она сказала: «Утром увидишь, зачем люди встают раньше солнца». Пока я видела только холодную землю, фонари у сарая и маленькие зелёные пучки, похожие на лук.
— А где цветы? — спросила я.
— Подожди десять минут.
— Они что, по расписанию?
— Почти.
Мы остановились у края поля. Над холмами появилась светлая полоса. Сначала ничего не изменилось, потом один бутон раскрылся прямо у моих ног. Три фиолетовых лепестка разошлись, ещё три легли между ними, а внутри показались тонкие красные ниточки.
Я присела.
— Это и есть шафран?
— Цветок — крокус. А шафран получаем из этих красных рылец.
Тётя не стала объяснять дальше. Она сорвала цветок двумя пальцами и положила в плоскую корзину. Я увидела всё сама: красных нитей внутри было всего три.
С восходом поле менялось быстро. Там, где минуту назад лежала тёмная земля, появлялись фиолетовые точки. Потом пятна. Потом целая полоса цвета, будто кто-то провёл широкой кистью от дороги до дальнего орехового дерева.
На сбор вышли ещё четверо. Никто не бегал и не кричал. Все шли вдоль грядок, нагибались и складывали цветы в лёгкие корзины.
— Почему так рано? — спросила я.
— Пока прохладно, цветы крепче. На жаре они быстро раскрываются совсем и становятся нежнее. Нам ещё донести их до стола и разобрать.
Мне дали небольшую корзину. Первые пять минут я собирала слишком медленно, потому что каждый цветок хотелось рассмотреть. Потом нашла движение: увидеть раскрытый бутон, придержать у земли, потянуть вверх, положить, сделать шаг.
Вскоре пальцы пахли сухой травой и чем-то тёплым, хотя солнце ещё не грело.
На третьей грядке я заметила странность. Почти все цветы там лежали на земле, лепестками в одну сторону.
— Тётя Ира!
Она подошла и сразу посмотрела не на цветы, а на траву у межи.
— Ветер ночью прошёл.
— Они сломались?
— Сейчас проверим.
Мы подняли несколько цветов. Стебли были целыми, только согнутыми.
— Эти тоже собираем?
— Если чистые и не повреждены — да.
Я стряхнула с одного цветка песчинку. Потом увидела второй, у которого лепесток был надорван.
— А этот?
— Отдельно. Для кухни его никто не возьмёт, но можно оставить для учебного образца.
У края грядки стояла низкая деревянная планка. На ней висела полоска лёгкой ткани — тётя называла её ветровой лентой. Сейчас она вытянулась почти горизонтально.
— Ветер усиливается, — сказала она.
Все подняли головы. С востока пришёл сухой тёплый воздух. За несколько минут стало заметно теплее, а открытые цветы начали дрожать.
— Значит, быстрее? — спросила я.
— Аккуратнее. Быстрее получится само, если не придётся переделывать.
Мы перенесли корзины ближе к сараю, чтобы до стола было меньше ходить. Я взяла грядку у самой стены. Здесь ветер почти не доставал, и цветы стояли ровно.
Когда корзина наполнилась, я отнесла её внутрь. На длинном столе лежала белая ткань. Тётя Ира показала, как раскрывать цветок большим и указательным пальцами и вынимать три красных рыльца. Они были тонкими, но не одинаковыми: у основания светлее, на концах ярко-красные.
— Их так мало, — сказала я.
— Поэтому и собираем много цветов.
На весах лежала маленькая металлическая чашечка. Туда сыпали уже отделённые нити. Весы почти не меняли показания.
— Я думала, будет пакет.
— К вечеру будет совсем не пакет.
Мне стало смешно от того, сколько поля нужно ради маленькой чашки.
Но поле ещё не закончилось. Когда мы вышли снова, ветер уже шёл порывами. Фиолетовая поверхность то пригибалась, то выпрямлялась. Дальняя грядка возле сухой канавы выглядела хуже остальных: цветы там раскрылись раньше и теперь почти касались земли.
Тётя Ира послала меня за двумя лёгкими щитами из камыша. Их обычно ставили рядом с молодыми растениями, если ветер начинал сушить верхний слой почвы.
— Поставим здесь? — спросила я.
— Здесь и у следующего ряда. Не закрывай солнце, нам нужен только боковой ветер.
Мы воткнули стойки и привязали щиты. За ними воздух сразу стал тише. Я это почувствовала даже лицом.
— Работает.
— На два ряда. Всё поле стеной не обнесёшь.
Собирать пришлось выбирать. Мы шли сначала туда, где цветы были открыты сильнее всего. Несколько грядок оставили на потом: там бутоны ещё держались плотными.
В какой-то момент я перестала замечать холод в пальцах. Поле уже было ярким, солнце поднялось над холмами, и фиолетовый цвет стал почти прозрачным по краям лепестков. В корзине лежали сотни цветов, но она оставалась лёгкой.
Я думала о трёх красных нитях в каждом.
После восьми ветер стих так же быстро, как пришёл. Ветровая лента опала. На столе в сарае выросла гора пустых фиолетовых лепестков, а в металлической чашке появилась маленькая рыхлая кучка красных рылец.
— Всё? — спросила я.
— Теперь сушить.
Нити разложили тонким слоем на сетке. Под ней шёл тёплый воздух. Не горячий: тётя Ира проверила рукой и уменьшила нагрев.
— Если пересушить, будет плохо?
— Будет ломким и потеряет часть запаха. Если недосушить — тоже плохо. Здесь середина важнее скорости.
Мы несколько раз меняли сетки местами, потому что у края сушильного шкафа воздух шёл чуть теплее. Я заметила это по тому, как быстро нити становились темнее.
— Ты сегодня всё замечаешь, — сказала тётя.
— Я с утра ищу подвох.
— На поле подвохов нет. Есть ветер, температура и люди, которые не всегда смотрят вовремя.
К полудню цветы, которые утром казались целым морем, исчезли из корзин и стали двумя вещами: большим тазом лепестков и маленькой банкой сухих красных нитей.
Я взвесила банку. Цифра оказалась такой маленькой, что я переспросила, не сломаны ли весы.
Тётя Ира рассмеялась.
— Вот теперь понимаешь цену трёх ниточек.
Перед обедом мы вернулись на поле проверить оставшиеся бутоны. Солнце стояло высоко, земля стала светлее. Фиолетовых цветов почти не осталось: часть собрали, часть ещё не раскрылась.
Только возле камышового щита один поздний крокус стоял совершенно ровно. Я присела рядом. На лепестке лежала пылинка, и от неё падала крошечная тень.
— Его тоже соберём? — спросила я.
— Завтра. Сегодня он ещё не наш.
Я сняла перчатки и положила их в карман. Утром я ждала огромного поля, которое должно было сразу объяснить, зачем люди встают до рассвета. К полудню от этого объяснения остались запах на пальцах, красная щепотка в банке и один фиолетовый цветок за камышовым щитом.
На следующий день я сама поставила будильник на четыре двадцать.