К полудню абрикосовый сад пах так, будто кто-то нагрел на солнце большую корзину мёда. Даже трава под деревьями стала сладковатой на запах, а осы, лениво летавшие у старого сарая, перестали интересоваться людьми.
Люба сидела на перевёрнутом ящике и сортировала собранные плоды. В левую корзину шли мягкие, тёплые, с оранжевыми боками. В правую — плотные, жёлтые, которым надо было ещё полежать. Совсем твёрдые бабушка велела оставлять на дереве.
Работа была спокойная, пока дед не вышел из дома с телефоном.
— Грозу перенесли на вечер, — сказал он. — И ветер обещают сильнее.
Бабушка выпрямилась под нижними ветками.
— Насколько сильнее?
Дед показал экран. На нём облачко с молнией соседствовало с цифрами, которые Люба обычно пропускала. Сейчас она увидела порывы ветра до двадцати метров в секунду.
— Значит, снимаем всё, что можно, — решила бабушка.
Они приехали в сад на неделю именно к урожаю. На старых абрикосах плодов было много, но созревали они не одновременно: один уже падал от прикосновения, соседний держался за ветку так, будто собирался зимовать.
Дед поставил у дерева лестницу, посмотрел на верхние ветви и покачал головой.
— До грозы часа четыре. Если рвать всё подряд, половину привезём домой деревянной.
— А если оставить, половину соберём с земли, — ответила бабушка. — После ветра.
Они не спорили сердито. Просто каждый смотрел на сад с другой стороны: бабушка видела плоды, которые могли разбиться, дед — те, что ещё не набрали вкуса.
Люба взяла с земли абрикос. Он упал сам несколько минут назад и лопнул у косточки. На траве мякоть осталась целой, но если бы плод попал на каменную дорожку, от него осталось бы варенье без банки.
— А можно узнать, какие сорвутся первыми? — спросила она.
— Можно примерно, — сказал дед. — Спелые держатся слабее.
Бабушка показала, как проверяет плод. Она не тянула его вниз, а слегка поворачивала. Спелый абрикос почти сам ложился в ладонь. Недозрелый сопротивлялся.
— Только не выкручивай ветку вместе с урожаем, — добавила она.
Люба прошла вдоль первого дерева. На солнечной стороне абрикосы были ярче и мягче. В глубине кроны — бледнее. На верхушке некоторые уже покрылись маленькими коричневыми точками зрелости, а рядом висели совершенно гладкие.
Снять «всё спелое» звучало просто, пока не приходилось решать про каждый плод отдельно.
Дед принёс три пустых ящика.
— Сделаем пробу. Один ряд снимаем сейчас, второй оставляем. После грозы посмотрим, что получилось.
— После грозы уже поздно учиться, — сказала бабушка.
— Зато сейчас можно не гадать про весь сад.
Люба поняла, что это не решение, а способ уменьшить неизвестность. Ей понравилось.
Они выбрали дерево у забора, где ветви были низкими. Люба прошла его с одной стороны, бабушка — с другой. Спелые плоды снимали, плотные оставляли. На соседнем похожем дереве ничего не трогали.
Через сорок минут в первом ящике лежало чуть больше половины урожая с пробного дерева.
Небо всё ещё было почти чистым. Только над дальними холмами появилась ровная серая полоса.
— До нас ещё далеко, — сказала Люба.
— Гроза далеко выглядит медленной, — ответил дед. — Особенно когда смотришь на неё из сада.
Он вынес из сарая старые деревянные подпорки. Обычно ими поднимали ветви, перегруженные плодами. Теперь дед проверил, какие стоят крепко, а какие расшатались в земле.
Одна подпорка качнулась от лёгкого толчка.
— Вот эту убираем, — сказал он. — Ветер превратит её в палку, которая бьёт по ветке.
Люба помогла перенести её к сараю. Потом заметила, что на другом дереве длинная ветка почти касается металлической сетки забора.
— Она оботрётся?
— При сильном ветре — да.
Дед подвязал ветку широкой тканевой лентой к более толстой части дерева. Не туго: петля оставляла место движению.
Работа изменилась. Они больше не пытались спасти каждый абрикос. Сначала снимали самые зрелые плоды с открытых краёв кроны, потом укрепляли тяжёлые ветви и убирали всё, что могло ударить по деревьям.
Бабушка принесла на кухню первую корзину и вернулась с полотенцами.
— Ящики под навес. Верхний слой не давить. Мягкие отдельно.
Люба посмотрела на десятки плодов.
— Почему отдельно?
— Один помятый быстро испортит соседей, если его зажать между ними. Мягкие съедим или пустим в компот сегодня.
К трём часам жара стала странной. Воздух ещё был тёплым, но листья на деревьях вдруг повернулись светлой изнанкой. Сад, который весь день шуршал мелко и непрерывно, на несколько минут почти замолчал.
Люба подняла голову. Серая полоса над холмами превратилась в тёмную стену. Внутри неё время от времени вспыхивал белый свет, но гром приходил позже.
— Слышала? — спросил дед после очередной вспышки.
Люба начала считать.
— Один, два, три, четыре, пять…
Гром прокатился где-то далеко.
— Пока далеко, — сказала она.
— Да. Но собираемся заканчивать.
Бабушка не возражала. Они сняли ещё два ящика с деревьев у дорожки — там плодам особенно некуда было падать мягко — и понесли всё под навес.
Люба хотела вернуться к дальнему дереву: на самой верхней ветке висели три крупных оранжевых абрикоса.
— Там самые хорошие остались.
Дед посмотрел на небо.
— Значит, останутся грозе.
— Но до дождя ещё есть время.
— До дождя, возможно. До ветра — уже нет.
Первые порывы пришли без капель. Сначала трава легла в одну сторону, потом зашумели кроны. Деревья не казались испуганными или хрупкими: они просто начали двигаться гораздо сильнее, чем человек привык видеть. Верхние ветви уходили в сторону и возвращались, листья сверкали светлой изнанкой.
Люба встала у края навеса. Три абрикоса на дальней ветке исчезали за листьями и снова появлялись.
Один сорвался.
Он упал в траву и остался цел.
Второй ударился о нижнюю ветку, раскололся и упал двумя кусками.
Третий держался.
— Вот тебе три разных результата, — сказал дед.
— На одном дереве.
— Поэтому прогноз урожая труднее прогноза грозы.
Бабушка принесла из дома большую миску и поставила её на стол.
— Раз уж мы теперь философы, философы могут вымыть мягкие абрикосы.
Гроза пришла быстро. Дождь застучал по жестяному навесу так громко, что разговаривать пришлось почти криком. По дорожке побежала вода. Несколько раз совсем рядом блеснуло, и они ушли в дом, оставив ящики под крышей.
Люба сидела у окна и смотрела, как сад исчезает за серой сеткой дождя. Она думала о плодах, которые остались на ветках. До грозы ей казалось, что есть правильное решение: или собрать всё, или не трогать недозрелое. Теперь оба варианта выглядели слишком грубыми.
Через час стало светлее. Дождь ещё капал с крыши, но гром ушёл за холмы.
В сад вышли только после того, как дед убедился, что новых раскатов давно не слышно.
На земле лежали абрикосы, листья и несколько тонких веточек. Больших ветвей не сломало. Подвязанный сук у забора остался цел, хотя тканевая лента натянулась.
Люба первым делом побежала к двум пробным деревьям.
На том, с которого они заранее сняли спелые плоды, в траве лежало девять абрикосов. Большинство были плотными и почти не пострадали.
Под вторым лежало двадцать семь. Несколько мягких разбились, два попали на камни у поливочной трубы.
— Значит, бабушка была права, надо было снять всё, — сказала Люба.
Дед поднял с травы твёрдый зелёно-жёлтый плод.
— Не торопись.
На первом дереве оставшиеся плоды держались крепче. На втором вместе со спелыми упало и несколько недозрелых — их сбил ветер или падающие соседи. Но большая часть плотных плодов осталась висеть.
Бабушка подошла с корзиной.
— И дед был прав. Совсем зелёные снимать было незачем.
Они собрали упавшие целые абрикосы. Те, что треснули, пошли в отдельную миску. Дед сфотографировал оба пробных дерева и записал в блокнот: «Перед сильным ветром — снять мягкие и легко отделяющиеся, особенно над твёрдой поверхностью. Проверить подпорки и ветви у забора».
— На следующий год забудем, — объяснил он Любе. — А бумага не забудет.
— Телефон тоже.
— Телефон сначала попросит пароль, потом обновление, потом скажет, что место закончилось. Бумага в этом смысле надёжнее.
Бабушка фыркнула, но принесла деду карандаш.
К вечеру сад снова стал обычным. С ветвей медленно капала вода. Земля пахла мокрой пылью и листьями, а абрикосы после дождя казались ярче, чем утром.
Тот самый третий плод на дальней верхней ветке всё ещё висел.
Люба посмотрела на него снизу и не стала просить лестницу. Через два дня абрикос сам лёг ей в ладонь от лёгкого поворота — тёплый, мягкий и совершенно целый.