Когда я впервые увидела чан с индиго, он совсем не был похож на то место, откуда получается синий цвет. На поверхности лежала медная плёнка, по краям собиралась желтоватая пена, а сама жидкость в глубине казалась зелёной.
— Точно сюда? — спросила я.
Мастер Лариса Николаевна кивнула.
— Именно сюда. Только фартук сначала намочи.
Мы пришли в маленькую текстильную мастерскую втроём: я, мама и мой белый хлопковый фартук. Фартук был нужен для кружка рисования. Белым он оставался примерно семь минут после начала любого занятия, поэтому мама предложила купить тёмный. Я сказала, что хочу сделать его сама.
На длинном столе лежали мотки ниток, деревянные прищепки и полоски ткани всех оттенков синего. Один лоскут был почти серым, другой — как вечернее небо, третий — густой, чернильный.
Лариса Николаевна дала мне таз с водой.
Я окунула фартук, отжала и, стараясь ничего не расплескать, сложила его в четыре раза.
— Зачем сложила? — спросила она.
— Чтобы в чан поместился аккуратно.
— Поместится. Но складки запомнит.
Я развернула ткань. Хлопок намок не сразу: в одном месте вода собиралась круглой каплей и скатывалась, в другом мгновенно впитывалась. Я провела ладонью по плотному краю кармана и поняла, что там внутри ещё сухо.
Мы подождали.
Потом Лариса Николаевна показала, как погружать ткань: медленно, не бросая, и расправлять её под поверхностью в перчатках. Она сказала, что лишний воздух внутри складок оставляет светлые места.
Я кивнула так уверенно, будто всю жизнь боролась с воздухом внутри фартуков.
Первое погружение длилось недолго. Когда я вытащила ткань, то разочаровалась.
— Он зелёный.
— Пока да.
Фартук висел над чаном, и прямо у меня на глазах цвет менялся. Сначала зелёный стал мутным, потом по краям проступил синий, а через минуту весь передник посинел, словно кто-то медленно включал в нём вечер.
— Это воздух, — сказала Лариса Николаевна. — В чане краситель находится в форме, которая может войти в волокно. На воздухе меняется и становится синим.
Мне понравилось, что объяснение было видно без всяких картинок.
Мы сделали второе погружение. Я торопилась меньше. Расправила карман, провела пальцами по швам, подняла ткань, дала стечь раствору.
После третьего раза фартук стал достаточно тёмным. Мы промыли его в чистой воде, и тут обнаружилась неприятность.
На животе проступило светлое пятно размером с ладонь. Возле левого кармана было ещё одно, узкое, как рыбка.
Я разложила фартук на столе.
— Всё испортила.
Лариса Николаевна не стала говорить, что пятна «даже красивее». За это я сразу стала уважать её ещё больше.
Она просто повернула ткань к окну.
— Посмотри на границы.
У большого пятна край был мягкий, расплывчатый. У маленького — резкий, почти ровный.
— Разные причины? — спросила мама.
— Возможно.
Мы не стали сразу красить ещё раз. Сначала осмотрели фартук. На светлом месте возле кармана ткань была плотнее: там проходил внутренний шов. Большое пятно совпадало с местом, которое я держала рукой при первом погружении.
Я вспомнила, как сжимала мокрый фартук, чтобы он не всплыл.
— Я сама закрыла туда доступ раствору.
— Похоже на то, — сказала Лариса Николаевна. — А возле кармана мог остаться воздух.
Она принесла три небольших белых лоскута.
— Проверим, прежде чем мучить фартук.
Первый лоскут мы смяли в комок. Второй сложили и специально оставили пузырь. Третий расправили полностью. Все три опустили в чан на одинаковое время.
Пока они висели на деревянной перекладине и синели, я смотрела, как меняется поверхность ткани. У смятого лоскута получились мягкие светлые облака. У лоскута с пузырём — почти белый овал с чётким краем. Третий был ровным.
— Значит, карман — пузырь, — сказала я.
— Очень на него похоже.
— А живот — моя рука.
— Тоже похоже.
Это было странное облегчение. Фартук всё ещё оставался пятнистым, но пятна перестали быть загадкой.
Для следующего погружения мы снова полностью намочили ткань. На этот раз Лариса Николаевна дала мне две длинные деревянные палочки. Ими можно было удерживать фартук под поверхностью, почти не прижимая его.
Самое трудное оказалось с карманами. Они упорно хотели сохранять внутри воздух. Я погружала фартук нижним краем вперёд, слегка наклоняла и видела, как из кармана выходят серебристые пузырьки.
— Ещё один, — сказала мама.
Из уголка выскользнул маленький пузырь.
— Предатель, — сказала я.
Лариса Николаевна усмехнулась:
— Обычно самый последний и есть главный.
Мы подержали ткань в растворе, вынули, дали ей посинеть и повторили всё ещё раз. Большое пятно почти исчезло. Возле кармана оставалась светлая полоска по самому шву.
Я уже собиралась опустить фартук снова, но мастер остановила меня.
— Хватит. Посмотри не только на цвет.
Ткань после нескольких циклов была мокрой, тяжёлой. Швы набухли. Я провела пальцем по карману.
— Если продолжать, он станет ещё темнее.
— И весь фартук тоже. Иногда попытка убрать последнюю разницу делает вещь совсем другой.
Мы вынесли фартук во двор. Там между двумя каштанами была натянута верёвка. На ней сушились полотна — синие, серо-синие, пятнистые, полосатые. Мой фартук оказался среди них самым обычным.
На солнце цвет выглядел светлее, чем в мастерской. Большое пятно исчезло совсем. Возле кармана осталась тонкая голубая линия. Не дефект размером с бедствие, а просто место, где ткань была сложена в несколько слоёв.
Пока фартук сох, мы подписали три пробных лоскута. На первом я написала «сжато», на втором — «воздух», на третьем — «расправлено».
— Их можно выбросить? — спросила мама.
— Нет, — сказала я.
Мне хотелось оставить их именно такими. Три кусочка показывали больше, чем длинная инструкция.
Через час фартук был почти сухим. Я надела его поверх футболки. Карманы лежали ровно, завязки стали тёмно-синими, а возле левого кармана всё ещё виднелась тонкая светлая черта.
— Будем добивать? — спросила Лариса Николаевна.
Я посмотрела на чан. Потом на фартук.
— Не сегодня.
Она кивнула, будто это был вполне профессиональный ответ.
На следующем занятии по рисованию я разложила краски, воду и кисти. Через десять минут на новом фартуке появилась первая свежая клякса — жёлтая, прямо под карманом.
Я вытерла её влажной тряпкой. Она стала бледнее, но не исчезла.
Под ней оставалась та самая голубая полоска от шва. Теперь её приходилось специально искать.
А три пробных лоскута я приколола над своим столом. Днём они были просто синими кусочками ткани, а вечером, когда солнце падало сбоку, на каждом снова становилось видно, как именно в тот день воздух спрятался в складках.