Я впервые увидела, как карта может расползаться, в половине восьмого утра.
Не вся сразу. Сначала только синяя речка ушла на полтора миллиметра вправо от чёрного моста. Потом зелёный кружок парка съехал с его контура. На следующем листе стало ещё хуже: тропинка проходила прямо через условный знак беседки.
— Сева, не трогай стопку! — сказала я.
— Я не трогаю.
— Ты на неё локтем опираешься.
— Это не считается трогать.
Мы помогали тёте Ире в её маленькой печатной мастерской. К девяти часам за картами должны были приехать организаторы городского семейного ориентирования. Им требовалось восемьдесят двухцветных листов: чёрным печатались дорожки, подписи и номера контрольных точек, синим — вода и несколько специальных отметок.
Тётя Ира уже отпечатала чёрный слой. Теперь листы второй раз проходили через машину для синего. На углах были маленькие крестики — приводочные метки. Если два цвета ложились точно, крестики превращались в один. Если один слой сдвигался, получалось два крестика рядом.
На первых двадцати листах всё было отлично.
На двадцать первом крестик раздвоился.
— Машина поехала? — спросил Сева.
— Машина стоит, — сказала тётя Ира. — Поехала бумага. Или подача. Или я что-то пропустила.
Она остановила печать.
Мне нравилось, что тётя Ира никогда не пыталась угадать сразу. В мастерской у неё даже висела бумажка: «Один хороший тест дешевле десяти уверенных мнений».
— Что проверяем первым? — спросила она.
— Машину, — сказал Сева.
— А как?
Он задумался.
— Пропустить лист ещё раз?
— Только не бракованный, — сказала я. — Возьми один из первых хороших.
Тётя Ира улыбнулась.
— Вот это уже тест.
Мы взяли лист номер двенадцать, на котором чёрный слой был ровный и бумага казалась сухой. Тётя Ира снова пропустила его через синий цилиндр.
Крестики совпали почти идеально.
— Значит, машина умеет печатать точно, — сказал Сева.
— По крайней мере сейчас, — поправила тётя Ира.
Мы положили рядом хороший и плохой листы.
Сева сразу нашёл отличие.
— Этот мягче.
Он взял плохой лист за угол, и тот чуть провис.
Я потрогала хороший. Он шуршал жёстче.
— Откуда они вообще?
Тётя Ира показала на две пачки бумаги. Первая стояла на полке у стены. Вторая лежала возле окна. Ночью прошёл сильный дождь, и окно утром было запотевшим.
— Вторая пачка вчера приехала со склада, — сказала она. — Я открыла упаковку и оставила здесь.
Сева поднёс к краю стопки металлическую линейку.
— Она же не стала шире от дождя на сантиметр.
— На сантиметр — нет, — ответила тётя Ира. — А нам и миллиметра хватает.
Мы измерили ширину хорошего листа. Потом плохого.
Разница была настолько маленькой, что обычной линейкой её почти не видно.
— Ничего, — сказал Сева.
— Подожди.
Я совместила листы по левому краю и прижала ладонью. Справа белый край одного выступил из-под другого тонкой полоской.
— Есть.
Тётя Ира достала штангенциркуль — инструмент с двумя подвижными губками. Если зажать между ними край детали или листа, можно точнее увидеть размер.
Плохая бумага действительно оказалась чуть шире.
— Бумажные волокна набрали влагу, — сказала тётя Ира. — Поперёк лист растянулся сильнее, чем вдоль. Чёрный слой печатался вчера, когда лист был суше. Сегодня синий попадает уже на немного другую геометрию.
Сева нахмурился.
— То есть мы можем высушить её обратно?
— Теоретически. Практически сначала надо проверить, а не устраивать бумаге сауну.
Он посмотрел на меня.
— Она всё время так говорит.
— Потому что ты всё время предлагаешь сауну.
У нас оставалось чуть больше часа.
Тётя Ира закрыла окно. Мы перенесли открытую пачку подальше от холодной стены и поставили рядом небольшой вентилятор, но не направили его прямо на листы: сильный поток мог загнуть края. Потом взяли десять листов из середины пачки и десять из первой, сухой.
— Два набора, — сказала я. — И подписать.
— Зачем? Я и так помню.
— Через двадцать минут перестанешь.
Сева фыркнул, но написал карандашом на полях: «А» и «Б».
Пока бумага лежала, мы проверили ещё одну вещь. Я заметила, что смещение на плохих листах было не одинаковым: сверху синий крестик уходил чуть сильнее, чем снизу.
— Может, лист входит криво? — спросила я.
Тётя Ира взяла три бракованных экземпляра и сложила их стопкой.
— Похоже.
Сева заглянул в лоток подачи.
— Направляющая упирается?
Боковая направляющая должна была держать стопку ровно, не сжимая её. На влажной бумаге стопка стала чуть шире и сидела плотнее. Первый лист выходил нормально, а следующие иногда начинали подаваться с едва заметным перекосом.
Получалось сразу две причины. Бумага немного изменила размер, а подача стала менее свободной.
— Вот почему на одном листе полтора миллиметра, а на другом почти три, — сказала я.
— И что теперь? — спросил Сева. — Выкидываем сорок листов?
Тётя Ира посмотрела на часы.
— Не выкидываем ничего, пока не знаем, что именно можно спасти.
Она ослабила боковую направляющую на толщину тонкой полоски бумаги. Потом мы взяли один лист «А» из сухой пачки и один «Б» из влажной.
Сухой прошёл идеально.
Влажный стал лучше, но крестики всё равно не совпали.
— Значит, подачу мы исправили, а размер остался, — сказал Сева.
— Именно.
Через двадцать минут мы снова измерили десять листов «Б». Они чуть подсохли, но не все одинаково.
— Если печатать сейчас, часть будет хорошая, часть нет, — сказала я.
— А времени ждать ещё час у нас нет, — ответила тётя Ира.
Сева вдруг взял один из уже испорченных листов и долго смотрел на него.
— А почему мы вообще печатаем синий слой на вчерашний чёрный? Можно заново сделать оба цвета на сухой бумаге?
Тётя Ира посмотрела на оставшуюся запечатанную пачку.
— Можно. Но это ещё восемьдесят чёрных прогонов и восемьдесят синих.
— Сколько по времени?
Она быстро посчитала.
— Если без остановок — сорок пять минут. Плюс резка и проверка.
До приезда заказчика оставалось пятьдесят семь.
— Тогда хватит, — сказал Сева.
— Если ничего не случится, — сказала я.
— А ничего и не случится.
В эту секунду машина издала короткий писк.
Сева медленно повернулся ко мне.
— Это не считается.
Кончился чёрный мастер — тонкая печатная форма, через которую краска попадала на бумагу. Тётя Ира заменила рулон, и мы потеряли ещё четыре минуты.
Дальше работали без разговоров. Я подавала сухие листы из запечатанной пачки. Сева принимал и раскладывал их веером, чтобы краска не смазывалась. Тётя Ира следила за метками и каждые десять листов откладывала один для проверки.
Чёрный слой закончили за двадцать минут.
Перед синим тётя Ира дала бумаге полежать пять минут.
— Пять? — спросил Сева.
— Пять. Не ноль.
На первом двухцветном листе крестики совпали.
На десятом — тоже.
На тридцатом я увидела тонкий синий волосок возле номера контрольной точки и чуть не остановила машину, но это оказался настоящий волос, прилипший к краю бумаги. Сева снял его скотчем.
— Вот был бы позор, — сказал он. — Контрольный пункт номер семь с усами.
За одиннадцать минут до девяти последний лист вышел из машины.
Мы не стали сразу радоваться. Проверили восемь контрольных экземпляров из разных мест стопки, потом ещё два случайных. Все метки совпадали.
Бракованные листы тётя Ира сложила отдельно и крупно написала сверху: «НЕ ТИРАЖ».
— А их зачем хранить? — спросил Сева.
— Сегодня они брак. Завтра будут учебным материалом.
В девять ноль три вошёл организатор ориентирования в красной ветровке.
— Мы чуть раньше, — сказал он.
Мы с Севой одновременно посмотрели на часы.
— На три минуты позже, — сказала я.
Он засмеялся, не поняв, почему мы оба так довольны.
Тётя Ира передала ему коробку с картами. Я вытащила один лист и посмотрела на синий изгиб реки. Он проходил точно под мостом, зелёный парк сидел на своём месте, а два маленьких крестика в углу выглядели как один.
Сева постучал пальцем по коробке.
— Эти теперь не расползутся?
— Если не оставишь их открытыми под дождём, — сказала тётя Ира.
Он сразу отодвинул коробку подальше от окна.