Утром весь луг был серебряный от росы, но к десяти часам большая часть травы уже стала матовой и лёгкой. Я шла за дедом и переворачивала вилами длинные полосы скошенного сена. Солнце нагревало плечи, кузнечики с треском перелетали через мои сапоги, а сухие стебли пахли пылью и яблочной кожурой.
Только одно место пахло иначе.
Полоса у старой ивы оставалась тёмной. Я подняла пучок травы, сжала его ладонью и почувствовала холод.
— Здесь будто ночь не кончилась, — сказала я.
Дед подошёл, тоже потрогал сено и посмотрел на небо. Облаков не было.
— Перевернём ещё раз.
Мы разложили траву тоньше. К полудню соседние полосы уже шуршали, а эта всё ещё липла к пальцам. Дед сказал, что влажное сено нельзя складывать в сарай: оно будет греться внутри копны и портиться. Поэтому мы оставили тёмный участок отдельно и пошли собирать сухое.
Через час я вернулась. Верхние стебли подсохли, но снизу снова были холодные.
Я сняла сапог и наступила на землю носком. Почва пружинила мягче, чем вокруг.
— Дед!
Он пришёл с пустой тележкой.
— Тут земля мокрая.
Мы раздвинули траву. Между корнями блестела тонкая вода, хотя дождя не было уже четыре дня.
Дед воткнул в землю ручку вил. Она вошла почти без усилия.
— Похоже на выход грунтовой воды.
Я знала, что под землёй вода не лежит ровным озером. Где-то она проходит между слоями песка и глины и иногда подходит близко к поверхности. Но я никогда не видела, чтобы это можно было заметить просто по скошенной траве.
Мы решили пройти вдоль влажного места. Я шла первой и отмечала веточками границу там, где земля становилась мягкой. Получилась не лужа и не круг, а узкая извилистая полоса, которая начиналась у ивы, пересекала луг и исчезала возле низкого бугорка.
— Ручей под землёй? — спросила я.
— Возможно. Только не такой, как сверху. Скорее вода просачивается по удобному слою.
У бугорка почва снова стала сухой. Я обошла его с другой стороны и увидела крошечную ямку, в которой стояла прозрачная вода. По краю рос мох, хотя вокруг его почти не было.
Мы принесли кружку и вычерпали ямку. Вода медленно вернулась.
— Значит, не случайность, — сказала я.
Дед кивнул.
Он вспомнил, что раньше здесь был маленький родничок, но много лет назад его засыпали, когда выравнивали дорогу к дальнему полю. Вода, видимо, нашла новый путь.
Мы не стали ничего раскапывать. Сначала дед позвонил соседу Николаю Петровичу, который много лет косил этот луг. Тот пришёл в соломенной шляпе и сразу остановился у ивы.
— Ага. Вернулся.
— Кто? — спросила я.
— Мокрый язык.
Так он называл эту полосу раньше. В особенно сырые годы здесь всегда косили отдельно и позже.
Николай Петрович показал, где вода обычно уходила к канаве. Канава заросла травой и прошлогодними листьями. Мы нашли её только по небольшому углублению.
Дед прочистил лопатой два метра, не углубляя дно. Вода в канаве появилась почти сразу, но тонкой струйкой, едва заметной под стеблями.
— Теперь луг высохнет? — спросила я.
— Верхний слой станет суше. Но сам источник никуда не денется.
Мы оставили влажное сено лежать. Оно казалось забытым среди уже собранных рядов.
После обеда поднялся ветер. Он шёл с поля ровно и долго, прижимая траву в одну сторону. Я несколько раз переворачивала тёмную полосу, и она постепенно светлела. К вечеру стебли перестали холодить ладонь, но дед всё равно не разрешил складывать их вместе с остальным сеном.
— До завтра.
На следующее утро я пришла раньше него.
Роса снова лежала на всём лугу, поэтому сначала никакой разницы не было видно. Я прошла к иве, присела и стала ждать солнца. Через полчаса верхушки вокруг начали светлеть. Ещё через час влажная полоса проявилась снова — уже знакомая, узкая, с лёгким изгибом у бугорка.
Я поставила вдоль неё несколько тонких колышков, чтобы трактор не заехал колёсами в мягкую землю.
Когда пришёл дед, он посмотрел на колышки и ничего не сказал. Только перенёс один на полметра левее.
— Тут тоже мягко, — объяснил он.
Мы проверили вчерашнее сено. Оно стало сухим. Стебель ломался с тихим щелчком, а не сгибался мокрой ниткой. Мы сложили его отдельно в маленькую копну и накрыли сверху полотнищем, потому что после обеда обещали короткий дождь.
Потом дед прошёл вдоль канавы и убедился, что вода течёт свободно. Я шла рядом и смотрела, как маленькая струя то исчезает под травой, то снова появляется на свет.
Самое странное было в том, что теперь я видела луг иначе. Раньше он казался ровным зелёным полем. Теперь в нём были сухие бугры, прохладные впадины, места, где ветер проходил быстрее, и тонкая сырая полоса, которую нельзя было увидеть издалека.
После дождя мы вернулись проверить колышки. На большей части луга вода уже ушла между стеблей, а у ивы земля снова блестела.
Я потрогала её ладонью. Холодная.
— Ночь опять не кончилась? — спросил дед.
— Нет. Просто вода здесь ближе.
Мы оставили колышки до конца сенокоса. Вечером ветер переворачивал сухие травинки, а вдоль мокрой полосы они лежали темнее и тише. Теперь она не мешала работе, потому что мы знали, где проходит.