Утром после грозы река выглядела так, будто кто-то вылил в неё ванну с мыльной водой.
У камышей стояла белая пена. Она собиралась в длинные полосы, цеплялась за коряги и медленно кружилась в маленькой заводи. В одном месте пены было столько, что сверху она напоминала остров размером с кухонный стол.
Я увидела его с дорожки и сразу позвала тётю Оксану. Она работает в лаборатории при водной станции и умеет смотреть на воду дольше, чем большинство людей смотрит кино.
— Там что-то слили, — сказала я.
— Возможно, — ответила она. — А что именно ты уже знаешь?
— Что это белое и пенится.
— Хорошо. Это наблюдение. А «что-то слили» — пока версия.
Мне хотелось, чтобы версия оказалась правильной хотя бы из уважения к моей скорости. Но тётя уже доставала из рюкзака две чистые бутылки, маркер и тонкие одноразовые перчатки.
Мы спустились к воде там, где берег был пологим. Пена пахла не порошком и не шампунем. Если поднести её близко, чувствовался слабый запах мокрой травы и чего-то чайного, как от листьев, забытых в кружке.
— Ничего не трогай руками, пока не знаем, что это, — сказала тётя.
Я набрала воду в бутылку ниже пенного острова. Тётя подписала её: «заводь, 8:20». Вторую мы взяли выше по течению, где пены почти не было.
— Если источник выше нас, вода может отличаться, — сказала она. — Если всё происходит только в заводи, причина может быть местной.
Мы прошли метров триста вдоль берега. После ночной грозы ручейки ещё стекали с откоса. В воде плавали кусочки листьев, семена клёна и тонкие бурые иголки сосны. Под мостиком застряла целая куча растительного мусора.
Я нашла первую подозрительную трубу — серую, торчавшую из бетонной стенки.
— Вот!
Тётя присела рядом.
Из трубы капала прозрачная вода.
— Ливневый сток, — сказала она. — С крыши и площадки. Запишем. Но труба сама по себе ничего не доказывает.
Мы посмотрели, нет ли масляной плёнки, необычного цвета или резкого запаха. Не было. На мокром бетоне лежали только песок и размокшие липовые серёжки.
Через десять минут я заметила ещё одну странность. Если ветер стихал, пена почти не двигалась. Потом налетал порыв, гнал по реке мелкую рябь, и белые клочья собирались у одного и того же берега.
— Значит, ветер её сюда складывает, — сказала я.
— Похоже на то.
— Но откуда она берётся?
Тётя подняла с воды палочкой бурый лист и показала мне коричневую воду, стекавшую с него.
— После сильного дождя в реку попадает много веществ из почвы и разлагающихся растений. Некоторые из них помогают пузырькам держаться дольше. Вода падает через камни, перемешивается, ветер добавляет воздуха — получается пена.
— То есть это всё-таки мыло, только из листьев?
— Нет. Лучше не называть разные вещества одним словом только потому, что они одинаково выглядят.
Это прозвучало справедливо и немного обидно для красивой версии.
Дома мы устроили простой опыт. В три одинаковые банки налили воду: из заводи, выше по течению и обычную водопроводную. Закрыли крышками и сделали по десять одинаковых встряхиваний.
В заводской воде из-под крана пузырьки исчезли почти сразу. В речной воде выше по течению тонкая пенка держалась дольше. А в воде из заводи пены оказалось больше всего.
— Победа листьев? — спросила я.
— Пока нет.
Тётя поставила банки рядом.
— Этот опыт показывает, что вода ведёт себя по-разному. Но не говорит нам точно, какие вещества там находятся.
На станции мы встретились с Марком Евгеньевичем, гидрохимиком. Он взял наши образцы, проверил прибором электропроводность и кислотность, а часть воды оставил для анализа на поверхностно-активные вещества — так называют вещества, которые особенно хорошо помогают образовываться пене. Они есть и в моющих средствах.
— Если найдём много таких веществ, будем искать источник, — сказал он. — Если нет, посмотрим на органику после дождя.
Результат обещали только к следующему дню.
Вечером я снова пришла на реку. Пенный остров стал меньше, хотя никто его не убирал. Ветер сменился и теперь гнал остатки пены вдоль противоположного берега. Я сфотографировала одно и то же место с мостика в 18:10 и в 18:40. За полчаса белая полоса переместилась метров на двадцать.
Наутро пена почти исчезла.
Анализ тоже пришёл утром. Повышенного количества моющих поверхностно-активных веществ в наших образцах не нашли. Зато после грозы вода содержала заметно больше растворённой органики, чем в обычные сухие дни. Марк Евгеньевич показал данные прошлых лет: после сильных летних дождей похожая пена появлялась ещё несколько раз.
— Значит, всё безопасно? — спросила я.
Он не ответил сразу.
— В этих образцах мы не видим признаков моющего загрязнения. Это точнее. А река большая, и два образца не могут рассказать про каждый её метр.
Я записала эту фразу в блокнот. Не потому, что она была красивой. Наоборот, она была неудобной. Мне хотелось написать: «Мы доказали, что пена природная». Получалось длиннее: «В выбранных местах после грозы признаки соответствовали природной пене из органических веществ, а анализ не показал повышенного содержания моющих ПАВ».
— Для школьной стенгазеты ужасно, — сказала я тёте.
— Для реки нормально.
Мы всё же сделали заметку. Я нарисовала схему: дождь смывает растительные вещества в воду; течение и камни перемешивают воду с воздухом; ветер собирает устойчивые пузырьки в заводях. Рядом поставила две фотографии — огромный белый остров утром и почти чистую воду на следующий день.
Через неделю снова прошёл дождь, но гораздо слабее. Я специально пошла к тем же камышам. Пены не было. Только на поверхности плавали листочки и отражалось светлое небо.
Я уже собралась уходить, когда возле старой коряги появился крошечный белый комок. Ветер подвинул его к берегу, раскрутил, расправил в тонкую кружевную полоску и через минуту разорвал.
На этот раз я не стала сразу придумывать, откуда он взялся. Сначала посмотрела на воду выше по течению, потом на ветер и только потом открыла блокнот.