Лиза заметила это не сразу.
На крыше старого Дома культуры стояла голубятня — невысокая, с серой дверцей и широкой посадочной доской под окошком. По утрам голуби возвращались с кругов над районом, опускались на доску и один за другим ныряли внутрь. Только теперь они почему-то садились почти исключительно на правую половину.
Слева доска оставалась пустой.
— Им там не нравится, — сказал дядя Костя, который ухаживал за голубятней уже двадцать лет.
— А что именно?
— Если бы знал, уже исправил бы.
Лиза приехала к нему на неделю и обычно поднималась на крышу просто посмотреть на город. Сверху были видны трамвайные провода, блестящие крыши машин и верхушки тополей, которые с улицы казались намного ниже.
Утром она насчитала семнадцать посадок. Пятнадцать голубей сели справа. Один — почти посередине. И только старый сизый голубь по кличке Шкипер опустился слева, тут же переступил через середину доски и ушёл направо.
— Значит, доска кривая? — спросила Лиза.
Дядя Костя положил на неё короткий уровень — прозрачную трубочку с пузырьком воздуха.
Пузырёк остановился точно между двумя рисками.
— Ровная.
Они потрогали доску руками. Справа и слева она была одинаково сухой. Под ней не гудело осиное гнездо. Гвозди не торчали. Краска нигде не липла.
Лиза отошла к трубе вентиляции и стала смотреть дальше.
Голуби сделали ещё один круг. Серебристая Горошина вошла на посадку первой, чуть накренилась, будто собиралась сесть слева, и вдруг резко сместилась вправо.
— Вот! — сказала Лиза. — Она передумала уже в воздухе.
Дядя Костя прищурился.
— Точно.
Если бы птицам мешала сама доска, они поняли бы это после посадки. Но Горошина избегала левой стороны ещё до того, как коснулась её лапами.
Лиза села у стены и стала ждать.
Через десять минут ничего нового не произошло. Через двадцать тоже. Голуби прилетали, выбирали правую половину, шуршали крыльями и исчезали в голубятне.
Зато Лиза заметила другое: когда солнце вышло из-за соседнего дома, левая часть доски на секунду блеснула.
Не сама доска. Что-то над ней.
Лиза подняла голову.
Над окошком был прикручен узкий козырёк из прозрачного пластика. Его поставили месяц назад, чтобы дождь меньше заливал вход. Пластик выглядел чистым и почти незаметным.
— Он блестит, — сказала Лиза.
— И справа тоже такой же.
— Подожди.
Она спустилась на площадку этажом ниже, взяла из рюкзака тёмную футболку и вернулась. Дядя Костя посмотрел на неё с сомнением.
— Голубя наряжать будешь?
— Козырёк.
Они закрепили футболку прищепками на левом краю прозрачного пластика, чтобы закрыть примерно половину.
Следующая стая вернулась через несколько минут.
Первым летел Шкипер.
Он плавно снизился и сел прямо слева.
За ним туда же опустились ещё два голубя.
— Так, — сказал дядя Костя. — Уже интересно.
Но Лиза не торопилась.
— Может, случайность.
Они дождались ещё трёх прилётов. Теперь птицы пользовались обеими сторонами почти одинаково.
Дядя Костя снял футболку.
Голуби опять начали смещаться вправо.
— Значит, козырёк, — сказал он. — Только почему?
Лиза встала там, откуда подлетали птицы. Конечно, летать она не могла, поэтому просто отошла к противоположному краю крыши и присела, стараясь смотреть на вход примерно под тем же углом.
В прозрачном пластике отражалось небо.
Потом Лиза чуть сдвинулась.
В небе появилось огромное тёмное пятно.
Она дёрнулась, хотя сразу поняла, что это не настоящая птица. В пластике отражался чёрный силуэт орла, нарисованный на рекламном щите соседнего спортивного магазина.
С улицы орёл был обычным — метра два от клюва до хвоста. Но в узком изогнутом козырьке отражение растягивалось. Получалось что-то вроде гигантского крыла, которое возникало именно над левой половиной посадочной доски.
— И оно движется, — сказала Лиза.
Щит сам не двигался. Зато прозрачный козырёк чуть прогибался от ветра, поэтому отражённое крыло покачивалось.
Дядя Костя встал рядом, присел и тоже увидел.
— Ну да. Я бы тоже туда не сел.
Он пошёл за отвёрткой, но Лиза остановила его.
— А если дело не только в отражении? Давай сначала проверим.
Они повернули козырёк на несколько сантиметров, ослабив два винта. Теперь он всё так же закрывал вход от дождя, но отражал кусок серого неба и телевизионную антенну.
Шкипер прилетел первым. Сел слева.
Потом Горошина — почти посередине.
Ещё через минуту на доске стало тесно с обеих сторон.
Казалось, дело закончено.
Но после обеда голуби снова начали выбирать правый край.
— Не может быть, — сказал дядя Костя. — Мы же убрали орла.
Лиза снова отошла к краю крыши.
Орла не было.
Зато в козырьке теперь отражалось маленькое круглое окно чердака соседнего дома. Солнце попадало в него, и стекло вспыхивало белой точкой. При каждом порыве ветра точка прыгала по левой половине входа.
Не страшная. Но очень яркая.
— Значит, дело не в орле, — сказала Лиза. — Точнее, не только в нём.
Дядя Костя кивнул.
— В отражениях вообще.
Они сняли прозрачный козырёк и положили его на крышу.
Под ним сохранились старые отверстия от прежнего — жестяного, окрашенного в серый цвет.
— Старый прогнил, — сказал дядя Костя. — Я решил, прозрачный будет аккуратнее.
В кладовке нашёлся кусок матового поликарбоната. Сквозь него проходил свет, но отражение в нём расплывалось и исчезало. Они вырезали новый козырёк по размеру старого, просверлили отверстия и закрепили над входом.
Лиза ещё раз отошла туда, откуда смотрела раньше.
Небо в новом пластике было просто светлым пятном. Ни орла, ни окна, ни движущегося блеска.
Вечером дядя Костя принёс тетрадь, где записывал корм, прививки и время тренировочных полётов.
— Что писать? — спросил он. — «Голуби не любили левую сторону»?
— Лучше «бликующий козырёк влиял на посадку».
— Очень научно.
— Зато потом не поставишь такой же.
Он записал именно так.
На следующий день Лиза поднялась на крышу раньше дяди Кости. Воздух был прохладный, и город ещё не успел нагреться. Голуби появились из-за водонапорной башни плотной группой, сделали круг и пошли на посадку.
Лиза считала про себя.
Первый — слева.
Второй — справа.
Третий — слева.
Пятый вообще сел в середине и заставил двух соседей недовольно разойтись.
Шкипер прилетел последним. Он опустился на левый край, постоял там, поправляя перья на груди, и даже не попытался перейти вправо.
Матовое утреннее небо лежало на козырьке ровным светлым пятном, в котором больше ничего не пряталось.