Арбат знал двенадцать крыш, на которых можно было спокойно сидеть, четыре карниза, где всегда дуло в хвост, и одну трубу, возле которой зимой было теплее всего.
Но лучше всех он знал крышу дома с зелёными воротами. Утром там нагревалась широкая железная полоса, рядом стояла неглубокая лужица после полива цветов, а главное — с края было удобно смотреть на площадь.
Однажды крыша исчезла.
То есть дом остался, труба осталась, зелёные ворота тоже. Но почти всю знакомую поверхность закрыли большие тёмные прямоугольники. Они лежали рядами, чуть наклонённые к югу, и отражали небо.
Арбат подлетел по привычной траектории, вытянул лапы — и в последний момент ушёл вверх. Над тёмными прямоугольниками воздух вёл себя иначе: тёплая струя подняла его, а потом боковой порыв сдвинул к водосточной трубе.
Он сел на соседний парапет и сердито раздул шею.
На крыше работали люди. Один проверял крепления, другой тянул кабель в серой гофрированной трубке. Тёмные прямоугольники назывались солнечными панелями. Днём они превращали свет в электричество и потому были повернуты туда, где солнца больше.
Для Арбата это объясняло только одно: люди снова переделали удобное место, не спросив голубей.
К вечеру на крыше собралась вся маленькая стая. Молодой голубь Шнурок попытался сесть прямо на панель. Лапы скользнули по гладкому стеклу, и он съехал до нижнего края, шумно заработав крыльями.
Арбат дважды хлопнул крылом по парапету. Это означало примерно: «Туда не надо».
На следующий день он начал изучать новую крышу.
Панели стояли не вплотную. Между рядами оставались проходы, а под нижним краем каждого прямоугольника была тень. Воздух там был прохладнее. На старой железной полосе, которая осталась у трубы, наоборот, к полудню стало жарче прежнего: ветер теперь проходил между панелями и выходил узкой струёй.
Арбат проверял крышу в разное время. Утром удобно было садиться с восточной стороны. После полудня — с северной. При сильном западном ветре лучше было вообще идти на второй круг и заходить ниже.
Через три дня он снова чувствовал себя хозяином положения.
И тогда появилась серебристая лента.
Она была привязана возле крайней панели и крутилась на ветру. Иногда вспыхивала белым светом, иногда шуршала, иногда резко хлопала. Люди повесили её, чтобы птицы не садились рядом с кабельным коробом.
Сначала лента работала отлично: вся стая держалась подальше.
Потом началась странность.
Лента отвязалась с одного конца.
Теперь она не просто шуршала, а длинной петлёй металась над проходом. Ветер прижимал её то к панели, то к металлической раме. Она била по стеклу: щёлк, щёлк, щёлк.
Голуби перестали садиться уже не только возле кабеля. Они обходили половину крыши.
Арбат тоже не любил внезапный блеск. Но заметил другое: каждый раз, когда лента ударялась о край панели, один из людей внизу поднимал голову. Значит, звук слышали и люди.
На четвёртый день после обеда ветер усилился. Лента вытянулась почти горизонтально и зацепилась за водосточную решётку. Сразу стало тише.
Арбат сел на парапет.
Потом на железную полосу.
Потом прошёл несколько шагов к краю прохода.
Ничего не блеснуло ему в глаза.
Он заглянул вниз. Свободный конец ленты тёрся о острый угол металлического крепления. Серебристая поверхность уже распушилась тонкими полосками.
Это было неудобно даже по голубиным меркам. Любой свободный кусок, который ветер дёргает возле лап и крыльев, лучше держать подальше.
Арбат начал обходить крышу по периметру. У кабельного короба он заметил ещё одну вещь: пластиковая крышка на одном углу чуть приподнялась. Не настолько, чтобы открыться, но достаточно, чтобы под ней свистел воздух.
Свист был тонкий и постоянный. Арбат раньше принимал его за ветер между панелями.
На следующий день пришёл человек в жёлтом жилете. Он поднялся на крышу с планшетом и маленьким прибором. Сначала осмотрел панели, потом крепления. Серебристую ленту он увидел сразу.
— Кто её так оставил? — сказал он сам себе.
Человек отвязал остаток и положил в сумку. Арбат наблюдал с трубы.
Потом человек дошёл до кабельного короба, нажал на крышку и услышал тот самый свист.
— Ага.
Он подтянул защёлку. Свист исчез.
После этого человек не ушёл. Он сел на корточки и стал смотреть на крышу.
Арбат тоже смотрел.
Они просидели так почти минуту — один на трубе, другой возле панели.
Потом человек достал из сумки не блестящую ленту, а короткие матовые флажки на тонком шнуре. Закрепил их низко, только у самого кабельного короба. Флажки шевелились, но не били по стеклу и не взлетали выше рамы.
Арбат слетел с трубы на парапет.
Человек отступил.
Голубь прошёлся вдоль края. Флажки его не заинтересовали.
— Вот так лучше, — сказал человек.
Арбат не был уверен, что эта реплика адресована ему. На всякий случай он ничего не ответил.
К концу недели стая освоила новую крышу. Никто больше не пытался садиться на гладкое стекло. Молодые птицы учились заходить сбоку, где поток воздуха был ровнее. Старые предпочитали оставшийся металлический край и тень под верхним парапетом.
Изменилось и другое. После дождя прежняя лужица больше не появлялась: вода быстрее уходила по новому уклону. Зато у дальней трубы стал собираться небольшой чистый круг воды. Арбат нашёл его первым и утром приводил туда остальных.
Люди приходили проверять панели раз в несколько дней. Они смотрели на крепления, кабели и показания маленького экрана возле двери на чердак. Один раз тот же человек в жёлтом жилете заметил перо, застрявшее под рамой, и вытащил его.
— Живут, — сказал он напарнику.
— Кто?
Человек показал на Арбата.
— Соседи.
Арбат стоял на трубе, где зимой было теплее всего, и чистил крыло.
Крыша больше не была прежней. У неё появились тёмные поля, новые тени, другой ветер и другое место для воды.
Арбат слетел к дальней трубе, напился из нового круглого пятна воды и поднялся обратно на тёплый металлический край. Когда подошёл Шнурок, Арбат первым показал ему новый заход — с северной стороны, мимо матовых флажков.