Через много лет я всё ещё храню один чёрный лист, хотя на нём почти ничего нет: четыре карандашные метки по краям, дата в углу и тонкая серебряная царапина через половину листа. Если смотреть днём, это просто бумага. Но я точно помню ночь, когда царапина появилась сама.
Мне было десять, Косте — восемь. Мы гостили у тёти Веры, которая работала в маленькой загородной обсерватории. Там стоял телескоп под круглым куполом, на стенах висели карты звёздного неба, а в шкафу нижнего этажа лежала плоская коробка с надписью: «Август. Открывать после заката».
Разумеется, мы открыли её в семь вечера.
— После заката, — сказала тётя Вера у нас за спиной, — это обычно позже семи.
В коробке лежали двенадцать листов плотной чёрной бумаги.
— Фотобумага? — спросил Костя.
— Нет.
— Копирка?
— Тоже нет.
Тётя Вера вынула один лист за край. — Их сделал прежний директор обсерватории. Каждый август мы кладём несколько листов под открытым небом. Иногда утром на них остаются следы метеоров.
Костя посмотрел на потолок. — Метеор падает на бумагу?
— Если бы метеоры падали сюда, у нас были бы другие заботы. Светлая полоска в небе — это след маленькой частицы, которая влетает в атмосферу и раскаляет воздух вокруг себя. А бумага… скажем так, ведёт себя не совсем как обычная.
Тётя Вера не любила объяснять чудеса раньше, чем они случатся.
В ту ночь ожидали августовский метеорный поток. На обычной карте было отмечено созвездие Персея. Если мысленно продолжать назад линии многих метеоров, казалось, что они разлетаются из одной области неба. Астрономы называют такую область радиантом.
Костя сразу решил, что понял главное.
— Значит, все листы кладём под Персеем.
— Лист лежит на крыше, — сказала я. — Под Персеем там вся крыша.
— Ты поняла.
— Нет, ты очень плохо объяснил.
На плоской площадке рядом с куполом были нанесены стороны света. Тётя Вера дала нам компас, красный фонарик, который не так сильно мешает глазам привыкать к темноте, и восемь листов из коробки.
— Почему восемь, если их двенадцать?
— Четыре оставим на следующие ночи.
Костя возмутился: — А вдруг сегодня будет лучший метеор за сто лет?
— Тогда хорошо, что четыре листа не промокнут из-за нашей жадности.
Небо темнело медленно. На западе ещё держалась светлая полоса, а над лесом уже появилась Вега. Мы разложили первые четыре листа у северного края площадки, потому что Костя всё ещё считал Персея главной мишенью.
На каждом листе надо было отметить направление на север. Это правило тётя Вера повторила дважды.
— Иначе утром вы получите красивую линию и не поймёте, где в небе она была.
Я поставила стрелки карандашом. Костя проверил компасом.
Пятый лист я понесла на южную сторону.
— Зачем туда? — спросил он. — Радиант же там.
Он показал на северо-восток.
— Метеоры не сидят вокруг радианта. Они летят по всему небу.
— Но начинаются оттуда.
— Кажется, что начинаются.
Мы спорили шёпотом, как будто могли спугнуть звёзды. Потом тётя Вера вынесла два складных стула и села между нами.
— Представьте длинные параллельные рельсы, — сказала она. — Вдали они кажутся сходящимися. С метеорными дорожками похожая история: из-за перспективы их продолжения ведут к одной области. Но сами полосы можно увидеть далеко от неё.
Костя помолчал.
— Значит, один лист у Персея — глупость?
— Один лист вообще ничего не знает о Персее, — сказала тётя Вера. — Это мы знаем.
Мы начали раскладывать всё заново.
И тут выяснилась вторая проблема. Если положить восемь листов равномерно по краям площадки, между ними оставались огромные куски неба. Конечно, бумага не могла закрыть небо физически; она каким-то образом сохраняла путь метеора над тем сектором, на который была ориентирована. У каждого листа был свой участок, примерно такой, какой помещался между четырьмя метками на специальной рамке.
Я предложила распределить сектора ровной сеткой.
Костя покачал головой: — На востоке лес закрывает низко. Там половина листа будет смотреть в сосны.
Он был прав.
Мы сдвинули два восточных сектора выше, один западный расширили, а южные листы немного развернули. Получилось неровно, зато ни один не тратился на крышу купола или верхушки елей.
Тётя Вера ничего не поправляла. Только спросила: — Северные стрелки после поворота проверили?
Не проверили.
Мы снова достали компас.
К одиннадцати стало совсем темно. В траве за зданием стрекотали кузнечики, купол иногда тихо гудел, поворачиваясь вслед за телескопом, а чёрные листы на площадке почти исчезли.
Первый метеор увидел Костя.
— Там!
Я повернулась слишком поздно.
— Где?
— Уже нигде.
Через несколько минут короткая белая черта появилась высоко над югом. Я успела увидеть её целиком: вспышка, движение, исчезновение. Никакого звука.
Мы бросились к листам.
— Не трогать, — сказала тётя Вера из темноты.
— Почему?
— Потому что ночь ещё не закончилась.
Около полуночи на бумаге выступила роса. Я провела пальцем рядом с краем одного листа и почувствовала холодную влагу.
— Они намокают.
Костя уже тащил коробку.
— Убираем?
Если убрать листы сейчас, мы могли потерять оставшиеся часы. Если оставить как есть, бумага могла размокнуть.
У тёти Веры были прозрачные рамки на тонких ножках — они защищали приборные журналы от росы во время открытых наблюдений. Но рамок было только четыре.
— На все не хватит, — сказала я.
Костя посветил красным фонариком на листы. — Давай накроем те, где роса сильнее.
— Она везде.
Он потрогал каменный парапет, потом металлическое основание купола. — Нет. У купола суше. Он ещё тёплый после дня.
Мы перенесли два самых влажных листа ближе к стенке купола, сохранив их направление по меткам на полу. Четыре накрыли рамками. Два оставили открытыми там, где ветер едва шевелил воздух и роса собиралась медленнее.
Это был наш первый настоящий совместный план за вечер. До этого каждый в основном пытался доказать, что второй неправильно смотрит на небо.
Потом облака пришли с запада.
Сначала они закрыли одну звезду, потом другую. К часу ночи чистым остался только широкий просвет на востоке.
— Всё, — сказал Костя. — Наши южные листы зря лежат.
Я хотела ответить, что именно он собирался сложить все листы на северо-востоке. Но не ответила.
Мы просто переставили два свободных сектора к краю облачного просвета, снова проверили север и сели ждать.
Последний метеор был самым длинным.
Он вспыхнул почти над головой и пошёл наискосок к востоку, яркий, спокойный и совершенно безразличный к тому, как мы делили для него небо. Полоса держалась долю секунды, но успели увидеть все трое.
— На какой лист? — прошептал Костя.
— Утром узнаем.
Мы сняли бумагу только перед рассветом. На семи листах не было ничего. На восьмом, который сначала лежал на южной стороне, потом пережил росу у купола, а после облаков оказался ближе к востоку, проступала тонкая серебряная линия.
Тётя Вера положила его на стол рядом с обычной картой неба.
Костя совместил северные отметки. Я провела карандашом продолжение серебряной полосы назад.
Оно уходило в сторону Персея.
— Всё-таки я был прав, — сказал Костя.
— В чём именно?
Он подумал. — В том, что Персей пригодится.
— С этим я не спорила.
Тётя Вера подписала на обороте время, облачность и наши перестановки. Потом дала ручку мне.
— Добавь фамилии наблюдателей.
Я написала сначала свою, потом Костину. Он забрал ручку и поставил между ними маленькую звёздочку, хотя в журнале такие украшения не полагались.
Сейчас серебряная линия стала тусклее. Бумага чуть выгнулась по краям, и карандашная стрелка «С» почти стёрлась. Но если вечером положить лист возле окна и повернуть так, как тогда была повернута крыша обсерватории, царапина снова идёт через него с северо-запада на юго-восток.
И я каждый раз вижу не сам метеор, которого давно нет, а восемь чёрных прямоугольников на крыше и Костю с компасом, который в темноте серьёзно проверяет север уже в четвёртый раз.