В первый день я решил, что гудит самолёт.
Звук был низкий, далёкий и такой ровный, будто где-то за дюной работал огромный холодильник. Я поднял голову, но небо было пустым. Море справа блестело между травой, а впереди тянулся песчаный склон, по которому экскурсовод просил не бегать.
— Слышали? — спросил я.
Все остановились.
Мама сказала:
— Ветер.
Наш проводник Егор Иванович покачал головой.
— Ветер тут свистит. А это другое.
Он присел и провёл ладонью по сухому песку у края настила. Песчинки были светлые, почти одинаковые. Потом Егор Иванович посмотрел на склон.
— Нам повезло. Похоже, дюна заговорила.
Мне это не понравилось. Когда взрослый человек в походной шляпе сообщает, что гора разговаривает, обычно дальше следует либо легенда, либо предложение купить магнитик. Но магнитиков поблизости не было.
Мы шли по деревянному настилу через заповедную дюну. Доски лежали над песком, чтобы посетители не разрушали склон ногами. Слева росли редкие кустики колосняка с жёсткими листьями. Справа начинался спуск к морю. После ночного дождя воздух был свежим, но солнце уже успело высушить верхний слой песка.
Гул повторился.
На этот раз я точно понял: звук шёл из-под ног, только не из-под настила, а со склона. Он начался тихо, стал громче, потом оборвался.
— А что там происходит? — спросил я.
Егор Иванович не стал отвечать сразу.
— Посмотри на верхушку.
По гребню дюны соскользнула небольшая полоска песка. Не лавина, не обвал — просто сухой слой пополз вниз широкой лентой. Именно в этот момент дюна снова загудела.
Мы постояли молча.
Звук был странный, но совсем не страшный. Скорее похожий на басовую струну, которую кто-то задел под землёй.
— Песчинки трутся друг о друга? — спросил я.
— Да, но этого недостаточно, — сказал Егор Иванович. — Обычный песок так не звучит. Здесь важны размер зёрен, их сухость и то, как они движутся вместе.
Он взял прозрачную баночку из рюкзака, насыпал туда немного песка с разрешённого участка у настила и потряс.
Ш-ш-ш.
Никакого гула.
— Значит, в банке он перестал быть волшебным, — сказал я.
— Или ему мало места.
Мы дошли до смотровой площадки. Там стоял деревянный стол с простым прибором — микрофоном в защитном чехле и маленьким экраном. Сотрудники заповедника записывали звуки дюны после дождей и в сухую погоду. Егор Иванович включил запись предыдущего дня. На экране шла дорожка, а из динамика слышался только ветер.
— Вчера дюна молчала, — сказал он. — Верхний слой был влажный.
Сегодня после полудня песок высох.
Я начал замечать вещи, на которые утром не смотрел. Там, где склон был в тени, песок оставался темнее. На солнечной стороне он становился почти белым. Гул возникал только на сухом участке и только тогда, когда сверху сдвигался целый слой.
— А можно специально его толкнуть? — спросил кто-то из нашей группы.
— Нельзя, — сказал Егор Иванович. — Мы наблюдаем, а не устраиваем концерт.
Мне понравилось это правило. Оно делало звук даже интереснее: нельзя было нажать кнопку и получить результат ещё раз.
После экскурсии мы вернулись в маленький гостевой дом у заповедника. За обедом все спорили, как именно звучала дюна. Мама сказала «как далёкий мотор». Девочка Лера — «как контрабас». Её папа — «как грузовик за стеной».
Я сказал:
— Как будто песок вспомнил, что у него есть голос.
Потом пожалел. Получилось слишком красиво и совсем не точно.
Вечером я снова пошёл к настилу вместе с Егором Ивановичем. Он нёс микрофон и штатив. Ветер почти стих. Солнце опускалось низко, и тени от травы стали длинными.
Мы поставили микрофон у края площадки. На склон не заходили.
— Теперь что? — спросил я.
— Ждём.
Ждать оказалось труднее, чем слушать. Десять минут ничего не происходило. Потом ещё десять. Я стал считать чаек. На двадцать седьмой минуте сверху посыпалась тонкая струйка песка.
Тишина.
— Слишком мало? — спросил я.
— Возможно.
Через несколько минут со склона сдвинулась полоса шириной с дверь. Сначала послышался шорох. Потом из него вырос гул.
Микрофон стоял неподвижно. На экране появилась толстая волнистая полоса.
Я почувствовал звук не только ушами. Доска настила чуть-чуть дрожала под ладонью.
— Вот это уже записали, — сказал Егор Иванович.
На следующее утро мы посмотрели запись на компьютере. Программа показывала, какие частоты были громче. У ветра получалось широкое пятно. У гула — более узкая полоса.
— То есть у дюны есть нота? — спросил я.
— Скорее область нот. Она меняется от песка и условий.
Я попросил сравнить вчерашний звук с прошлогодними записями. Они были похожи, но не одинаковы. Один гул был выше, другой продолжался дольше.
Тогда я заметил в таблице странность: за последние годы удачных записей становилось меньше.
— Дюна ломается?
Егор Иванович усмехнулся.
— Нет. Но поверхность меняется. Людей стало больше. Если сходить с настила, песок уплотняется, появляются тропы. Ещё влияют растения и погода. Мы поэтому и записываем: хотим понимать, при каких условиях звук появляется.
После обеда возле смотровой площадки обнаружили свежие следы. Кто-то ночью перелез через низкое ограждение и спустился по склону. На песке осталась глубокая дорожка.
Егор Иванович ничего не сказал, только долго смотрел на неё.
— Из-за одной тропы дюна замолчит? — спросил я.
— Не обязательно. Но если таких станет сто, склон будет уже другим.
Мы с мамой помогли поставить у начала настила новую табличку. Старую надпись «Проход запрещён» заменили на более понятную: «Слушайте дюну с настила. Следы на склоне меняют движение песка».
Я предложил добавить рисунок с ухом. Егор Иванович сначала засмеялся, потом нарисовал ухо прямо маркером на пробном листе.
Вечером дюна молчала.
Я даже расстроился, хотя уже знал, что звук не обязан появляться ради меня. Воздух стал влажнее, с моря пришёл туман, и песок под пальцами у края настила перестал быть сыпучим.
Перед отъездом утром мы ещё раз прошли к площадке. Всё было серым: небо, море, влажные доски. Я уже не ждал гула.
И именно поэтому услышал его сразу.
Солнце пробило облака узкой полосой и успело подсушить небольшой участок верхнего склона. Оттуда медленно поехал песок. Гул длился всего несколько секунд.
Никто в нашей группе не разговаривал.
Когда звук закончился, я посмотрел на новую табличку с нарисованным ухом. Рядом с ней никто не перелезал через ограждение.
В автобусе мама спросила:
— Ну что, теперь ты знаешь, почему он гудит?
— Примерно.
— А точно?
Я посмотрел в окно на дюну, которая быстро исчезала за соснами.
— Точно знаю только, когда надо молчать.