В маленьком театре была ширма, за которой помещались два актёра, пять кукол и один Миша. Вообще-то Миша там помещаться не должен был. Он продавал программки у входа и знал об этом совершенно точно.
Но в день премьеры актёр Сергей Иванович охрип. Он мог шептать за мышонка, сипеть за старого ворона и кашлять за печную трубу. Для главного героя — бодрого сапожника Фому — этого было мало.
— Спектакль отменим? — спросил Миша.
Режиссёр Марина Павловна посмотрела на зал. Там уже шуршали куртками школьники.
— Отменить легко. Сыграть труднее.
— Я могу читать текст.
— Читать можешь. А куклу водить?
— Не пробовал.
— Тогда сегодня попробуешь только голос.
Сергей Иванович показал Мише место за ширмой. Перед ним лежал сценарий, но листы были исписаны стрелками, кружками и словами «пауза», «громче», «не спешить». Рядом стояла актриса Ольга, которая управляла Фомой правой рукой, а левой — его маленьким чемоданом.
— Ты говоришь, я двигаю рот куклы, — объяснила она. — Главное — держи темп.
— Какой?
— Наш.
Это был ответ театральный и потому бесполезный.
Занавес открылся. Фома выбежал на сцену, поклонился и должен был сказать: «Куда дорога ведёт, туда и сапоги несут».
Миша произнёс фразу слишком быстро. Ольга успела открыть кукле рот только два раза. Получилось, будто Фома молча жевал невидимый сухарь.
В зале засмеялись.
— Медленнее, — прошептала Ольга.
Вторая реплика вышла лучше. Третья — почти как надо. Потом появился ворон, и Сергей Иванович просипел:
— Кар-р! Куда идёшь, сапожник?
Миша ответил за Фому, но вдруг услышал ещё один голос:
— В город, где никто не умеет чинить каблуки.
Голос был тонкий, торопливый и шёл из-под сцены.
Ольга замерла. Кукла Фомы тоже.
— Это не я, — едва слышно сказал Миша.
— Играй дальше.
Ворон спросил следующую реплику. Миша ответил. Тонкий голос снова повторил его слова, но с опозданием на полсекунды.
Зрители решили, что так задумано. Они захихикали.
За ширмой началось расследование, которое снаружи выглядело как обычный спектакль.
Миша говорил за Фому и одновременно прислушивался. Голос появлялся только возле середины ширмы. У правого края его не было. У левого — тоже.
— Там кто-то сидит? — шепнул он.
— Под сценой закрыто, — ответила Марина Павловна.
— Тогда откуда повтор?
— После картины посмотрим.
Первая картина закончилась. Пока на сцену ставили картонный лес, Миша опустился на колени. В полу был круглый лючок для проводов. Из него тянулся кабель к маленькой колонке, спрятанной под декорацией.
— Зачем колонка?
— Для грома, — сказала Ольга. — В третьей картине.
Миша приложил ухо. Из колонки тихо донеслось его дыхание.
— Она включена.
— Но звук на неё ещё не подавали.
Марина Павловна посмотрела на пульт у стены. Там работал новый помощник, студент Антон. Он увидел её взгляд и развёл руками.
— Канал грома закрыт!
— Значит, не закрыт, — сказал Миша.
Лес уже стоял. Ворон ждал выхода. Разбираться было некогда.
Во второй картине тонкий голос стал появляться чаще. Он повторял не каждую фразу, а только громкие. Когда Миша говорил тихо, колонка молчала.
Тогда Миша вспомнил школьный актовый зал. Там однажды микрофон начал свистеть, потому что услышал сам себя из колонки. Звук возвращался в микрофон, усиливался и снова выходил наружу.
Но здесь свиста не было. Было эхо.
— У нас микрофон ловит колонку? — спросил он Ольгу.
— Какой микрофон?
Миша посмотрел вверх. Над ширмой висел маленький сценический микрофон, чтобы голоса кукол было слышно в дальних рядах. Он смотрел прямо на середину сцены, где под декорацией стояла колонка грома.
— Вот какой.
Во время короткой музыкальной вставки Миша подбежал к пульту.
— Антон, покажите канал сценического микрофона.
— Первый.
— А колонка грома?
— Пятый.
— Почему она повторяет первый?
Антон нажал несколько кнопок. На маленьком экране высветилась таблица. Оказалось, что сигнал первого канала был случайно отправлен сразу в две линии: в основные колонки и в колонку под сценой. Такие направления на пульте назывались посылами. Один лишний посыл остался после утренней проверки.
— Нашёл, — сказал Антон. — Сейчас уберу.
— Не убирайте совсем, — неожиданно попросил Миша.
— Почему?
— В первой картине зрители уже слышали второй голос. Если он исчезнет, будет похоже на ошибку.
Марина Павловна прищурилась.
— Что предлагаешь?
— Пусть это будет Эхо из леса. Оно повторит Фому ещё два раза, а потом поможет ему найти дорогу.
— Текста нет.
— Я скажу коротко.
— А финал?
— В финале Фома подарит Эху сапожный гвоздик. Оно не сможет его носить, зато перестанет повторять всё подряд.
Ольга закрыла лицо ладонью, чтобы не рассмеяться.
— Очень разумное Эхо.
Марина Павловна подумала ровно три секунды.
— Антон, оставь посыл, но убавь громкость. Миша, не больше четырёх новых реплик. Ольга, подыграй взглядом куклы.
Так у спектакля появился новый персонаж, которого не было ни в сценарии, ни в коробке с куклами.
В лесу Фома крикнул:
— Кто повторяет мои слова?
Колонка ответила его же голосом, чуть тише:
— Мои слова…
— Покажись!
— Покажись…
— Не можешь?
— Не можешь…
Фома повернулся к зрителям.
— Кажется, здесь живёт кто-то очень застенчивый.
Дети в зале засмеялись. Потом Эхо подсказало дорогу к городу: повторило только слово «налево», когда Фома перечислял варианты. Это уже сделал Антон — он вовремя открыл и закрыл канал.
В третьей картине колонка наконец загремела по назначению. Гром вышел настоящий, низкий. Миша на секунду испугался, что Эхо опять заговорит, но Антон следил за пультом.
Финал прошёл без задержек. Фома починил сапоги мэру, ворон получил блестящую пряжку, а Эхо — обещанный гвоздик.
После поклона школьники хлопали особенно громко, когда кукла Фомы указала на пустое место возле декорации.
За ширмой Сергей Иванович прошептал:
— У тебя получилось три голоса.
— Я говорил только одним.
— Первый — Фома. Второй — Эхо. Третий — твой собственный, когда ты понял, что делать.
— Это вы сейчас как режиссёр сказали?
— Нет. Как человек, который охрип и хочет чаю.
Марина Павловна не стала вписывать Эхо в постоянный текст. Зато в сценарии появилась пометка: «Перед спектаклем проверить посылы на пульте».
А Мише разрешили больше не продавать программки. Теперь он числился запасным голосом.
Правда, чемодан Фомы ему всё ещё не доверяли. Он открывался в самый неподходящий момент и, в отличие от Эха, совершенно не слушал объяснений.