В нашем городе башенные часы никогда не спешили. Это считалось их лучшим качеством. Спешить полагалось пассажирам автобуса, продавцу мороженого перед дождём и Мите, когда он забывал сменную обувь. Часам полагалось идти точно.
Поэтому, когда они начали отставать на семь минут, город заметил это быстро.
Утром всё было правильно. В полдень — тоже. А примерно к четырём стрелки почему-то опаздывали. Смотритель башни Семён Петрович переводил их вперёд, и на следующий день история повторялась.
— Семь минут — число подозрительно аккуратное, — сказал Митя.
— Вчера было шесть с половиной.
— Тогда менее подозрительно.
Митин отец работал в библиотеке напротив башни и однажды передал Семёну Петровичу список: в 10:00 часы точные, в 12:00 точные, в 14:30 отстают на две минуты, в 16:00 — почти на семь. Митя помогал записывать показания, сверяя их с телефоном.
Смотритель прочитал листок.
— Завтра полезем смотреть.
— Мы?
— Я и часовщик. Ты останешься на площадке ниже механизма и будешь записывать время. Раз уж начал протокол.
Так Митя впервые оказался внутри башни.
Лестница там была не сказочная винтовая, а самая обычная металлическая, с площадками и перилами. Поднимались медленно. Выше чердака пахло деревом, машинным маслом и пылью.
Главный механизм занимал почти всю комнату. Большие зубчатые колёса вращались так неспешно, что сперва казались неподвижными. Сбоку качался длинный маятник.
Часовщик Марк Львович поставил ящик с инструментами на стол.
— Вот сердце часов, — сказал Митя.
— Нет, — ответил Марк Львович. — Вот набор деталей, который очень обидится, если его назвать сердцем и перестать проверять винты.
Он показал Мите границу, за которую заходить нельзя. Дальше работали только взрослые.
Сначала проверили гири. Тяжёлые грузы на стальных тросах медленно отдавали механизму запас энергии. Потом Марк Львович осмотрел зубья, крепления стрелочного привода и подвес маятника.
Ничего подозрительного.
До двух часов часы шли точно.
В 14:07 Митя услышал низкое гудение.
— Что это?
— Вентиляция, — сказал Семён Петрович. — После ремонта поставили вытяжной вентилятор. Здесь летом жарко.
Из решётки у потолка потянул воздух. Не сильно: листок на столе приподнял угол и снова лёг.
Митя записал: «14:07 — включился вентилятор».
Через двадцать минут часы отставали почти на минуту.
— Уже есть, — сказал он.
Марк Львович снова подошёл к механизму. Посмотрел на маятник. Послушал.
— Ход стал чуть медленнее.
— Вентилятор мешает?
— Сам воздух такой маятник почти не остановит. Иначе часы бы зависели от каждого открытого окна.
Они начали смотреть вокруг.
Митя заметил серую полоску за деревянной стойкой. Она то появлялась, то исчезала в такт гудению вентилятора.
— Там что-то двигается.
Семён Петрович выключил вентилятор.
Серая полоска замерла.
Он достал фонарь. За стойкой на сервисном крючке висела тряпка, которую рабочие оставили после покраски стены. Обычно она была далеко от механизма. Но поток воздуха поднимал её длинный угол, и тот едва касался маятника в крайней точке.
— Вот тебе и семь минут, — сказал Семён Петрович.
— Но тряпка почти ничего не весит.
— Маятнику достаточно маленькой помехи, если она повторяется снова и снова, — ответил часовщик. — Только сначала проверим, что дело действительно в ней.
Тряпку убрали в шкаф. Вентилятор включили снова.
Митя записывал показания каждые десять минут. Маятник качался ровно. Через полчаса отставания не прибавилось.
— Нашли? — спросил он.
— Нашли помеху, — сказал Марк Львович. — А теперь я всё равно проверю ход до вечера. Часы не обязаны иметь только одну неисправность ради удобства расследования.
Мите эта мысль понравилась меньше красивой версии про мгновенно раскрытую тайну, зато была полезнее для протокола.
Пока часовщик работал, Семён Петрович показал ему привод циферблата. От основного механизма длинный вал уходил к редуктору — нескольким шестерням, которые передавали медленное движение стрелкам снаружи. Огромная минутная стрелка казалась с площади лёгкой, а вблизи её механизм занимал половину стены.
— И всё это двигала тряпка? — спросил Митя.
— Нет. Тряпка как раз мешала двигаться всему этому.
К пяти часам часы отставали меньше чем на несколько секунд. Марк Львович сделал небольшую регулировку и записал её в журнал.
На следующий день Митя проверял башню из окна библиотеки. В десять — точно. В два — точно. В четыре — точно.
На третий день тоже.
Семён Петрович снял с двери башни временную бумажку «ЧАСЫ НА РЕГУЛИРОВКЕ». Митя попросил её себе, но получил отказ: на обратной стороне был рабочий список.
Через неделю в городе шёл праздник. На площади поставили столики, дети крутились у фонтана, кто-то ждал начала концерта. Ровно в шесть башенные часы ударили шесть раз.
Митя автоматически посмотрел на телефон.
18:00.
— Ну? — спросил отец.
— Ноль минут.
— Подозрительно аккуратно.
Митя поднял голову к циферблату. Большая стрелка стояла строго вверх.
Говорят, после этого башенные часы снова никогда не спешили. И почти никогда не опаздывали. А в шкафу у Семёна Петровича появилась отдельная полка для тряпок — подальше от вентилятора, маятника и любых других вещей, которым полагалось заниматься временем.