Я увидела чашку утром, когда она была ещё серой.
Она стояла на деревянной доске между двумя белыми мисками и выглядела так, будто её забыли дорисовать. По боку шли тонкие ветки, между ними сидели три птицы, а вокруг птиц тянулись пятна грязноватого цвета — почти как вода после мытья кисточек.
— И это будет синее? — спросила я.
Тётя Лена даже не подняла головы. Она держала чашку за донышко и маленькой кистью ставила точку возле хвоста последней птицы.
— Если печь не передумает.
— Печь умеет передумывать?
— У печи для этого нет головы. Зато есть температура, воздух и характер.
Я приехала к тёте Лене на два дня. Она работала в маленькой керамической мастерской на окраине города. В передней комнате стояли круги, где из мягкой глины вытягивали чашки и кувшины. Дальше были столы для росписи, а за тяжёлой дверью — две печи, похожие на большие металлические шкафы.
На полке возле окна лежала моя собственная тарелка. Я сделала её вчера: немного кривую, зато широкую. На сырой глазури нарисовала синюю рыбу.
Вернее, я думала, что синюю.
Краска в баночке была пепельно-серая.
— Кобальт после обжига станет синим, — сказала тётя Лена. — Сейчас ты видишь смесь до того, как она побывала при высокой температуре.
Мне это не нравилось. Если рисуешь красным карандашом, линия сразу красная. Если режешь зелёное яблоко, оно зелёное внутри. А тут требовалось поверить в цвет, которого пока не существовало.
Я провела ещё одну чешуйку на рыбе и сразу пожалела: мазок получился толще остальных.
— Сотри?
— Лучше не трогай, — сказала тётя Лена. — После глазури лишнее исправление иногда заметнее ошибки.
К вечеру набралась полная полка работ: кружки, мои тарелка и маленькая пиала, шесть расписанных плиток для кафе. Тётя Лена открыла печь. Внутри были светлые огнеупорные полки на столбиках.
Мы ставили посуду так, чтобы предметы не касались друг друга. Глазурь при обжиге размягчается, почти как очень густое стекло, и две чашки, поставленные вплотную, могут склеиться.
Мою тарелку поставили на среднюю полку.
— Почему не наверх? — спросила я.
— Там сегодня будет чуть горячее. А твоя тарелка широкая, пусть ей будет спокойнее.
Дверца закрылась с коротким металлическим стуком. Тётя Лена нажала кнопки на панели. На экране появилось: 26 °C.
— И сколько будет?
— Тысяча двести двадцать.
Я посмотрела на печь ещё раз. Она стояла молча и ничем не показывала, что собирается стать горячее костра.
Ночью я проснулась от дождя. Капли били по жестяному отливу за окном, и мне вдруг приснилось, что вся синяя краска с моей рыбы смылась и стекла на дно печи.
Я встала попить воды. В коридоре мастерской было темно, только из-под двери дальней комнаты шёл слабый свет.
Тётя Лена сидела на табурете перед печью.
— Что случилось?
— Ничего. Проверяю программу.
На экране было 874 °C. Рядом медленно мигала маленькая точка.
— Можно открыть на секунду?
Она посмотрела на меня так, что я сама поняла ответ.
— Ладно. Глупый вопрос.
— Не глупый. Просто при такой температуре мы увидели бы очень дорогой способ испортить посуду, печь и наши брови.
Я села рядом. За стеной шумел дождь. Печь иногда тихо щёлкала: автоматика включала и выключала нагреватели, удерживая нужный темп.
— А ты правда не знаешь, какой получится моя рыба?
— Я знаю примерно. Кобальт надёжный. Но толщина мазка, глазурь, температура — всё влияет. Поэтому у мастеров стоят пробники.
Она показала на связку маленьких обожжённых пластинок. На каждой были полосы синего: от почти прозрачного до густого, чернильного.
— Это как карта?
— Скорее память, которую можно держать в руках.
Утром печь уже остывала. На табло было 176 °C.
— Теперь можно?
— Нет.
В сто двадцать тоже было нельзя. В восемьдесят тётя Лена сказала, что мы всё равно подождём. Я ходила мимо двери чаще, чем мимо холодильника дома.
Только после обеда она надела плотные перчатки и приоткрыла печь.
Изнутри пахнуло сухим каменным теплом.
Верхняя полка блестела. Белые кружки стали чуть теплее по цвету, рисунки — яркими. Тётя Лена вынимала вещи одну за другой и ставила на доску.
Моя тарелка была внизу.
Сначала я увидела край. Потом хвост.
Рыба оказалась синей. Настоящей, глубокой, почти морской. Там, где я положила толстый мазок, одна чешуйка стала темнее, и из-за этого казалось, будто рыба повернулась боком к свету.
— Я испортила ровность, — сказала я.
— Да, — ответила тётя Лена.
Я даже обиделась на такую скорость.
Она поставила тарелку на стол.
— А теперь посмотри, испортило ли это тарелку.
Я отошла к окну. По мокрому стеклу ползли капли. За ними был серый двор, серый забор и куча серого гравия. На этом фоне моя синяя рыба выглядела так, будто ей совершенно всё равно, какая сегодня погода.
На дне рядом с плавником я заметила крошечную светлую точку.
— А это что?
Тётя Лена наклонилась.
— Пылинка или пузырёк в глазури. Для еды поверхность должна быть целой. Тут точка только сверху, но давай проверим.
Она провела ногтем. Ничего не зацепилось.
Потом налила в тарелку воды и оставила на белой бумаге. Через полчаса бумага осталась сухой.
— Значит, можно пользоваться?
— Можно.
Вечером мы ели из неё вишню. Косточки складывали в маленькую миску. С каждой новой горстью рыба исчезала под ягодами, а потом снова появлялась.
Перед отъездом я попросила у тёти Лены одну необожжённую пробную пластинку. На ней была тусклая серая полоска кобальта.
— Зачем тебе неправильный цвет?
— Он не неправильный. Он просто ещё не дошёл до своего синего.
Тётя Лена ничего не ответила, только завернула пластинку в бумагу.
Дома я положила её на полку рядом с тарелкой. Если смотреть на них вместе, трудно было поверить, что однажды эти два цвета были одним и тем же.