Я думал, что самое трудное на метеостанции — не уснуть ночью.
Ошибался.
Самое трудное — понять, когда прибор врёт, а погода говорит правду.
Мы с папой приехали на высокогорную станцию на три дня. Папа обслуживал оборудование связи, а я помогал технику Ирине Сергеевне переносить журналы, менять батарейки в датчиках и не мешать людям работать. Последнее, по её словам, было важнейшим пунктом.
Станция стояла на плоском каменистом седле между двумя склонами. Ни деревьев, ни заборов. Только белый дом, мачта, площадка с приборами и дорожка к генераторной.
Днём всё выглядело спокойно. К вечеру ветер усилился.
В двадцать два часа Ирина Сергеевна посмотрела на экран и сказала:
— Странно.
Я подошёл.
На графике температура падала ровной линией. Давление тоже снижалось. А скорость ветра вдруг показала ноль.
— Ветер есть, — сказал я.
Стекло дрожало. Снаружи трепал флаг.
— Именно.
На мачте стоял анемометр — прибор с тремя чашечками. Ветер крутит их, электроника считает обороты и получает скорость.
— Замёрз?
— При плюс двух? Вряд ли.
Мы вышли на крыльцо. Чашечки крутились.
— Значит, механика жива, — сказала Ирина Сергеевна.
Вернулись внутрь. На экране по-прежнему ноль.
В двадцать два пятнадцать связь с автоматической площадкой пропала целиком.
Исчезли влажность, направление ветра и данные осадкомера. Температура осталась. Давление тоже.
— Почему часть есть, а части нет? — спросил я.
Ирина Сергеевна открыла схему.
— Потому что температура и давление идут по другому каналу.
Она показала линию от наружного блока к маленькой коробке связи.
— Вот эта группа датчиков сидит на одном контроллере. Если контроллер жив, но линия от него оборвана, получим именно такую картину.
Папа пришёл из аппаратной.
— Что случилось?
— Потеряли ветровой блок.
Он посмотрел на время.
— До подхода фронта два часа, если прогноз верный.
Фронтом называли границу между воздушными массами. На практике это означало: скоро ветер станет сильнее, пойдёт дождь, а видимость может быстро упасть.
Ирина Сергеевна надела куртку.
— Идём проверять линию.
— Я тоже.
— Ты остаёшься.
— Почему?
— Потому что ночью по мокрым камням ходят те, кому это нужно по работе.
Спорить было бессмысленно.
Я остался у экрана.
Через пять минут ветер ударил сильнее. Дом слегка загудел.
На экране ноль.
Потом появилась цифра 0,4.
Потом снова ноль.
Я позвал папу по рации.
— Данные иногда появляются.
— Запиши время.
Я записал: 22:27 — 0,4 метра в секунду.
Через минуту: 1,1.
Потом пропало.
Это уже было важно. Полный обрыв обычно не возвращается сам. Значит, контакт где-то то появлялся, то исчезал.
Я посмотрел на график и заметил ещё одно.
Каждый раз, когда скорость ветра ненадолго появлялась, направление показывало почти одно и то же: запад-северо-запад.
Я открыл окно на секунду.
Ветер бил примерно с той стороны.
Значит, сами датчики работали.
Проблема была между ними и станцией.
По рации треснул голос Ирины Сергеевны:
— Кабель цел. Разъёмы у мачты сухие.
Папа спросил:
— Промежуточная коробка?
— Сейчас смотрим.
Я нашёл на схеме маленький квадрат между мачтой и домом.
Коробка стояла у края площадки, где кабель уходил под землю.
Вдруг на экране появилось 7,8.
Потом 8,3.
Потом всё снова исчезло.
И почти одновременно я услышал по рации:
— Есть! Снова пропало.
— Что вы сделали? — спросил я.
— Ничего. Ирина коснулась корпуса коробки.
Я посмотрел на окно. Порыв ветра только что качнул наружный фонарь.
— А коробка качается?
Пауза.
— Немного, — ответил папа.
— Тогда попробуйте не трогать её, а пошевелить стойку.
Ещё пауза.
На экране возникло 9,1.
Исчезло.
Возникло 9,4.
— Повторяется, — сказал я.
— Вижу, — ответила Ирина Сергеевна.
Через несколько минут они вернулись.
Корпус промежуточной коробки был цел. Но стойка, на которой она крепилась, за годы чуть разболталась. Кабель внутри входил через гермоввод — резиновое уплотнение, которое не пускает воду. Сам кабель не был порван, но при сильном качании натягивал клемму внутри.
— То есть ветер сам отключал датчик ветра? — спросил я.
Папа усмехнулся.
— Очень воспитанная неисправность. Сообщает о себе тем же явлением, которое должна измерять.
Ирина Сергеевна уже доставала инструмент.
— Сейчас закрепим стойку и переподключим клемму.
В двадцать три ноль четыре данные вернулись.
Скорость ветра была 10,2 метра в секунду.
В двадцать три двадцать — 11,6.
Пошёл дождь.
К полуночи облака опустились так низко, что луч прожектора растворялся в серой стене через несколько десятков метров.
Я сидел возле журнала и записывал показания каждые десять минут.
В 00:30 ветер стал слабее.
В 01:10 давление перестало падать.
В 02:00 дождь почти закончился.
— Теперь можно спать, — сказал папа.
— А если снова пропадёт?
— Тогда сработает сигнал.
Я всё-таки проснулся в пять утра.
Не из-за сигнала.
Стало слишком тихо.
Я вышел на крыльцо. Над седлом висели рваные облака, но на востоке уже появилась светлая полоса.
Чашечки анемометра крутились медленно и ровно.
Ирина Сергеевна стояла рядом с кружкой чая.
— Ну что, дежурный инженер?
— Я не инженер.
— Правильно. Инженеры сначала учатся, потом много раз ошибаются и только потом начинают понимать, где искать неисправность.
— А я?
— А ты ночью сделал полезное наблюдение. Этого достаточно.
Мы вернулись внутрь.
На графике был виден весь фронт: падение давления, рост ветра, дождь, потом постепенное успокоение.
И посреди графика — короткие провалы в ноль.
Ирина Сергеевна обвела их карандашом и подписала: «не метеоявление, неисправность линии».
Я посмотрел на эту подпись и понял, что ночь получилась гораздо интереснее, чем я ожидал.
Потому что настоящая погода всё это время была снаружи.
А наша задача была всего лишь не перепутать её с ошибкой провода.