На станции «Ласточка» ничего не падало вниз. Если уронить ложку, она оставалась рядом с ладонью. Если толкнуть отвёртку, она медленно уплывала к стене. Поэтому к каждой чашке здесь был приклеен липкий кружок, а у каждого ящика — двойная защёлка.
Кира знала это с шести лет. Её мама работала на «Ласточке» инженером связи, а сама Кира уже третий раз прилетала на станцию на летнюю смену для семей экипажа. Здесь было мало детей, зато много мест, куда разрешали заходить только после короткого инструктажа.
Самым интересным местом был наружный наблюдательный отсек. За толстым стеклом медленно вращалось тёмное небо, а дальше тянулся длинный серебристый хвост кометы Тианы. «Ласточка» летела рядом с ней уже девять месяцев.
Комета была не похожа на огромный огненный шар из старых картинок. Вблизи она выглядела как чёрная неровная гора, покрытая пылью и льдом. Когда солнце нагревало её поверхность, из трещин вырывались струи газа и уносили мелкую пыль в пространство. Так и появлялся хвост.
По краям этого хвоста стояли навигационные маяки — небольшие автоматические аппараты с яркими вспышками и радиопередатчиками. Они отмечали безопасный коридор для научных капсул, которые собирали пыль и возвращались на станцию.
В тот день один маяк пропал.
На карте он ещё был. На экране связи его номер тоже значился: М-17. Но его сигнал исчез.
— Может, батарея? — спросила Кира.
Мама покачала головой.
— Батарея показывает семьдесят два процента. Последний пакет данных пришёл шесть минут назад.
— Тогда он работает.
— Работает. Но мы его не слышим.
Они сидели в комнате связи. На стене горела схема кометы и расположенных вокруг неё аппаратов. Остальные маяки мигали зелёными точками. М-17 был серым.
Через двадцать минут к комете должна была отправиться капсула «Сойка-4». Она шла по заранее рассчитанной траектории и ориентировалась сразу по нескольким маякам. Потеря одного не означала опасности, но правила станции были строгими: если часть навигационной системы не подтверждена, запуск откладывают.
Руководитель смены уже дал команду держать капсулу в шлюзе.
— Мы не будем запускать, пока не поймём, что случилось, — сказала мама.
Кира устроилась у свободного экрана. Ей разрешалось смотреть телеметрию — цифры, которые маяк сам отправлял о своём состоянии.
Температура нормальная. Питание нормальное. Положение аппарата почти правильное. Антенна развёрнута к станции.
— Он всё про себя сообщает, кроме самого сигнала, — сказала Кира.
— Последнее сообщение пришло по запасному узкому каналу. Он очень медленный, но живой.
На соседнем экране техник Нильс включил запись с камеры другого маяка.
В кадре было чёрное пространство, край кометы и тонкая светлая дымка.
— Пыли больше, чем утром, — заметил он.
Мама приблизила изображение.
— Выброс из трещины номер сорок два.
На поверхности кометы действительно появилась новая струя. Её заметили автоматические датчики несколько часов назад. Пока она была слабой, но теперь поток пыли пересекал район, где стоял М-17.
— Его засыпало? — спросила Кира.
— В космосе не совсем засыпало, — сказал Нильс. — Пыль там не ложится сверху, как на полку. Частицы летят мимо, часть ударяется о корпус, часть прилипает из-за электрического заряда.
Кира представила маяк, который висит в пустоте, а на него часами летит невидимая мука.
— Тогда почему запасной канал проходит?
— Он работает на другой частоте и передаёт очень медленно. Возможно, основному передатчику мешает плотная пыль.
Это объяснение всем понравилось ровно на минуту.
Потом Нильс открыл данные соседнего маяка М-18. Он находился всего в четырёх километрах от М-17 и передавал сигнал без ошибок.
— Если дело только в облаке, этот тоже должен страдать, — сказал он.
Кира посмотрела на схему. М-17 и М-18 стояли почти рядом, но были развёрнуты немного по-разному. Каждый держал солнечные панели к солнцу, а антенну — к станции.
— А они одинаковые?
— Почти, — ответила мама. — М-17 из первой серии, М-18 из второй.
— Чем отличаются?
Нильс открыл чертёж.
На первой серии антенна была прикрыта круглым защитным козырьком. Он спасал её от прямых ударов крупных пылинок. На второй серии козырёк сделали уже и добавили тонкую проводящую сетку, чтобы электрический заряд легче уходил с поверхности корпуса.
— Значит, на старом может накопиться заряд? — спросила Кира.
— Может. Но сам по себе заряд радиопередатчик не выключит.
— А пыль к нему прилипнет сильнее?
Мама повернулась к Нильсу.
— Посчитаем.
На станции любили это слово. «Посчитаем» означало, что никто пока не знает ответа, но уже понятно, какие данные нужны.
Через десять минут на экране появилась модель. М-17 действительно проходил через участок, где мелкие заряженные частицы могли задерживаться на козырьке. Не килограммы и даже не граммы — крошечный слой. Но для узкого радиолуча иногда достаточно очень малого препятствия в неправильном месте.
— А камера у М-17 есть? — спросила Кира.
— Есть, но смотрит вперёд, — ответила мама. — Сам себя он не увидит.
— Можно посмотреть на него с М-18?
Расстояние было небольшим, но камера М-18 смотрела в другую сторону. Повернуть весь аппарат означало бы на несколько минут потерять его собственную связь.
— Не хочется чинить один маяк, выключив второй, — сказал Нильс.
В комнате снова стало тихо.
Кира посмотрела на схему научных капсул. У «Сойки-4» была маленькая служебная камера, которой перед сбором образцов проверяли ловушку для пыли.
— А капсулу можно не запускать по маршруту, а просто выпустить недалеко от станции?
— Для чего?
— Чтобы она посмотрела на маяк.
Мама сразу не ответила.
Потом придвинула к себе схему.
Капсула была предназначена для полёта в хвост кометы, но её двигатели позволяли сделать короткий технический выход. Однако ради одной фотографии тратить рабочий ресурс было жалко.
— Есть дешевле, — сказал Нильс.
Он вспомнил про «пуговицы» — крошечные инспекционные аппараты размером с ладонь. Их использовали для осмотра внешней обшивки станции. У каждой был маленький двигатель, камера и запас работы примерно на час.
Через шлюз выпустили «Пуговицу-3».
Кира смотрела на экран, пока маленький аппарат отдалялся от станции. На фоне кометы он почти сразу превратился в светлую точку. Управлял им Нильс, а мама следила за связью.
Первые десять минут камера показывала только звёзды и пыль. Потом в кадре появился М-18 — чистый, серебристый, с ровным козырьком.
Ещё через несколько минут нашли М-17.
— Стоп, — сказала Кира.
Нильс остановил изображение.
Козырёк антенны выглядел словно припудренным серым инеем. На одной стороне налипло заметно больше пыли. Самое странное было другое: тонкий край козырька слегка загнулся внутрь.
— Удар? — спросила мама.
— Скорее мелкая частица на большой скорости, — сказал Нильс. — Не пробила, но деформировала край.
Получилось сразу две причины. Загнутый край изменил форму защиты, а заряженная пыль стала особенно хорошо собираться в образовавшейся выемке. Антенна оставалась цела, питание работало, маяк знал своё положение. Но основной радиолуч проходил через слой пыли и металлический край, который раньше ему не мешал.
— Его можно встряхнуть? — спросила Кира.
Мама улыбнулась.
— В некотором смысле.
У маяков были маленькие двигатели ориентации. Они обычно поворачивали аппарат очень плавно, чтобы экономить топливо. Но программа позволяла сделать короткое движение в одну сторону и обратно.
Сначала М-17 повернули на пять градусов. Ничего.
На семь.
Запасной канал сообщил, что всё в порядке, но основной сигнал не появился.
На десять градусов маяк резко сменил положение и вернулся обратно.
На камере «Пуговицы-3» от козырька отделилось серое облачко.
В комнате связи сразу ожил динамик.
— Есть несущая, — сказал Нильс.
Серая точка М-17 на схеме стала жёлтой, потом зелёной.
Мама не разрешила запускать «Сойку-4» сразу. Сначала маяк передал полный диагностический пакет. Потом его сигнал проверили на нескольких частотах. Затем инженеры рассчитали, не повторится ли проблема через полчаса.
Выяснилось, что новую струю пыли лучше вообще обойти. Траекторию капсулы сдвинули немного севернее относительно ядра кометы.
Запуск состоялся на сорок семь минут позже.
Кира наблюдала из отсека, как «Сойка-4» отделилась от станции и ушла в серебристую дымку. На карте её путь теперь проходил между зелёными точками маяков.
Через два часа капсула вернулась с контейнером пыли. М-17 всё ещё работал.
Вечером инженерная группа записала в журнал три изменения. Для маяков первой серии решили добавить периодический манёвр очистки. Для всех старых козырьков — осмотр после сильных пылевых выбросов. А новые аппараты теперь должны были получать такую же проводящую сетку, как М-18.
Кира спросила маму, можно ли записать четвёртый пункт.
— Какой?
— Иногда, если маяк говорит, что он исправен, а мы его не слышим, надо сначала посмотреть на сам маяк.
Мама задумалась и внесла строку в журнал наблюдений.
Не как правило. Как примечание.
Перед сном Кира ещё раз подошла к иллюминатору. Комета была почти чёрной, но её хвост светился в солнечных лучах. Где-то внутри этой бледной полосы мигал маленький М-17. Теперь его вспышку снова можно было увидеть — короткую, ровную, один раз в четыре секунды.