— Двадцать семь или семьдесят две?
Я стояла у стола в маленькой пекарне и держала листок заказа двумя пальцами, потому что третий был в муке. На листке было написано: «Булочки с маком — 27». По крайней мере, я видела именно двадцать семь.
— Семьдесят две, — сказал дядя Костя, пекарь. — Люди любят большие числа. Особенно когда праздник.
— Тогда зачем двойка впереди?
— Чтобы запутать честных работников.
— А если это двойка сзади?
Он снял очки, протёр их краем фартука и посмотрел на листок снова.
— Отличный вопрос. Теперь я тоже ничего не понимаю.
Я пришла в пекарню на час раньше открытия, потому что мама помогала хозяйке оформлять витрину, а мне разрешили сидеть у окна и читать. Но читать не получилось. В шесть сорок пять позвонила женщина из музыкальной школы и спросила, готов ли заказ для детского хора. Дядя Костя открыл папку — и обнаружил цифру, которую можно было прочитать двумя способами.
— Позвонить ей обратно, — сказала я.
— Номер записан здесь же.
Он показал нижний угол листка. Там была клякса из масла.
— Остались последние четыре цифры.
— А в музыкальной школе один телефон?
— В прошлый раз было три. Один вахтёрский, один бухгалтерский и один, который никто никогда не берёт.
— Значит, начинаем с другого конца.
— У заказа есть другой конец?
— Конечно. Сколько теста ты приготовил?
Дядя Костя перестал шутить. Это было приятно: значит, вопрос годился.
Он подвёл меня к большому пластиковому контейнеру. Тесто поднялось почти до крышки. На стенке маркером были сделаны полоски.
— Шесть килограммов двести граммов, — сказал он. — Но это не только на хор. Ещё обычная продажа.
— Сколько весит одна булочка?
— До печи — примерно восемьдесят граммов.
Я взяла калькулятор с кассы.
— На семьдесят две нужно почти шесть килограммов.
— Пять семьсот шестьдесят.
— Тогда для витрины почти ничего не останется.
— Верно.
— Ты бы так планировал?
— Нет. Я бы поставил второе тесто с вечера.
— Значит, двадцать семь.
— Или я забыл поставить второе тесто.
— Ты забыл?
— Я могу забыть ключи. Могу забыть, куда положил скребок. Но если заказ на семьдесят две булочки, я обычно помню, что это семьдесят две булочки.
Это уже было похоже на доказательство, но не совсем. Я знала дядю Костю всего несколько дней и не собиралась строить расследование на том, что пекарь «обычно помнит».
— А противни?
— Что противни?
— Ты раскладываешь заказ заранее по противням?
— Умная девочка.
— Я Рита.
— Умная Рита.
На стеллаже стояли четыре пустых противня. Каждый был расчерчен небольшими вмятинами от многолетней работы.
— На один входит восемнадцать, — сказал дядя Костя. — Если теснее — слипнутся боками.
— Для семидесяти двух нужно ровно четыре.
— Да.
— А для двадцати семи — два, причём один неполный.
— Тоже да.
— Почему тогда приготовлено четыре?
Дядя Костя посмотрел на противни.
— Потому что четыре у меня всегда стоят здесь чистые.
— Очень полезная улика.
— Улики вообще имеют неприятную привычку оказываться кухонной мебелью.
В этот момент из подсобки вышла мама.
— Вы ещё не испекли?
— Мы устанавливаем количество, — сказала я.
— Двадцать семь.
Мы оба повернулись к ней.
— Откуда ты знаешь? — спросила я.
— Вчера хозяйка говорила: «Хор берёт двадцать семь штук».
Дядя Костя поднял палец.
— Свидетельские показания. Ненадёжны.
— Я всё слышала.
— Тем более. Нам нужно вещественное доказательство.
Мама пожала плечами и ушла обратно к витрине.
Я снова посмотрела на листок. В строке ниже было написано: «упаковка 3 × 9».
— Вот.
— Где?
— Три на девять.
Дядя Костя наклонился так близко, что чуть не коснулся носом бумаги.
— Точно.
— Три коробки по девять. Двадцать семь.
— А я смотрел на эту строку и думал, что это дата.
— Девятого марта?
— Мне было рано.
— Сейчас уже почти семь.
— Именно поэтому я постепенно умнею.
Вопрос вроде бы решился. Но тут я увидела на полке всего две картонные коробки.
— Для трёх коробок не хватает одной.
— Есть склад.
— Тогда всё хорошо.
— Конечно.
Он ушёл на склад и вернулся с выражением человека, который нашёл там не коробку, а философскую проблему.
— Там тоже нет.
— И что теперь?
— Можно сложить в бумажные пакеты.
— Девять булочек в пакет?
— Неудобно. Мак осыплется, глазурь смажется.
— Можно сделать коробку?
— За сорок минут?
— У тебя есть чистый картон?
— Пищевой — нет.
Я посмотрела на две коробки. Они были широкие, с перегородкой посередине.
— А если в одну положить не девять, а четырнадцать?
— Будут тесно.
— А если вынуть перегородку?
Он вынул. Внутри оказалось больше места, но дядя Костя покачал головой.
— Пятнадцать поместятся. Но верхние нельзя класть на нижние.
— Тогда две коробки: пятнадцать и двенадцать.
— А в заказе написано три по девять.
— Музыкальной школе важны три коробки или двадцать семь булочек?
— Иногда дирижёрам важна даже сторона, с которой стоят стулья.
— Позвони в школу по общему номеру.
— Вот теперь разумно.
Мы нашли номер на сайте, дозвонились до вахты, потом до кабинета завуча, а потом до женщины, которая делала заказ. Её звали Марина Павловна.
— Двадцать семь, конечно, — сказала она. — У нас двадцать пять детей, концертмейстер и руководитель.
Я закрыла глаза.
— А коробки обязательно три по девять?
— Ой, нет. Это я написала, чтобы самой посчитать.
Дядя Костя беззвучно произнёс: «Вот оно что».
— Две коробки подойдут?
— Подойдут хоть пять, лишь бы булочки до восьми были у нас.
Мы положили трубку.
— Значит, две коробки, — сказала я.
— Значит, две.
— И двадцать семь.
— Рита, если ты ещё раз произнесёшь это число, я начну видеть его на стенах.
— Двадцать семь.
— Всё. Началось.
Он разделил тесто скребком, взвешивал куски по восемьдесят граммов и складывал их рядами. Я ставила маленькие бумажки с цифрами, чтобы мы не сбились. После восемнадцатой булочки дядя Костя попытался начать счёт заново.
— Девятнадцать, — сказала я.
— Я проверял тебя.
— Ты сказал «один».
— Очень сложная проверка.
Булочки подошли под полотенцем, потом уехали в печь. Через стекло было видно, как они становятся выше и темнее, а мак перестаёт выглядеть как пыль и превращается в настоящую посыпку.
В семь пятьдесят две мы закрыли две коробки: в одной лежало пятнадцать булочек, в другой двенадцать. На крышках я написала крупно: «15» и «12».
Дядя Костя посмотрел на цифры и сказал:
— Вот теперь их нельзя прочитать как семьдесят две.
— Если перевернуть вторую коробку, получится двадцать один.
Он быстро поставил её ровно.
В семь пятьдесят семь пришла Марина Павловна. Она пересчитала коробки, потом булочки, потом сказала:
— Как раз двадцать семь.
Дядя Костя схватился за голову.
А я наконец села у окна с книгой. На первой странице почему-то был номер главы — двадцать семь.
Я молча закрыла книгу и выбрала другую.