В середине августа я нашёл снег.
Не в холодильнике, не на фотографии и не в рассказе дедушки о зиме. Настоящий снег лежал за старым амбаром на лесной станции, под серой крышей из опилок и сухой травы. Сверху он выглядел как невысокий холм, на котором уже успели вырасти две крапивы.
Я сначала решил, что это куча земли.
— Не трогай лопатой, — сказал дядя Коля, смотритель станции. — Там июль ещё не закончился.
— Сейчас август.
— Для нас — август. Для него, похоже, нет.
Он отгрёб ладонью несколько сантиметров опилок. Под ними показался плотный белый снег, зернистый, как крупная соль. Я сунул палец и тут же отдёрнул руку.
Снег был ледяной.
Зимой возле станции собирали большой сугроб, утрамбовывали его, сверху засыпали толстым слоем опилок и накрывали лёгким навесом. Так здесь много лет показывали посетителям старый способ хранить холод без электричества. Воздух между сухими опилками плохо проводил тепло, и снег таял медленно.
— До сентября иногда доживает, — сказал дядя Коля. — Если ему не мешать.
В тот день ему как раз мешали.
С северной стороны холма по опилкам шла тёмная мокрая дорожка. Она начиналась у края навеса и исчезала внутри насыпи.
— Дождь вчера был косой, — сказал дядя Коля. — Видишь?
Я видел только мокрую полосу.
— И что?
— Вода пробралась под укрытие. Опилки намокли. А мокрые проводят тепло лучше сухих.
Мы сняли верхний слой с края. Под ним снег был рыхлый и серый, а ещё ниже оказалась узкая канавка, по которой тёплая дождевая вода стекала прямо к центру сугроба.
Я приложил ладонь к снегу рядом с канавкой. Там он был мягче.
— Значит, надо всё закрыть плёнкой?
— Тогда влага, которая уже внутри, никуда не денется.
Дядя Коля дал мне деревянную рейку. Мы измерили высоту холма в четырёх местах и записали цифры мелом на доске амбара. С северной стороны снег просел почти на ладонь больше, чем с южной.
Мне стало почему-то жалко этот сугроб. Он продержался всю весну, июнь и жаркий июль, а теперь мог проиграть одному дождю.
— Можно его спасти?
— Можно уменьшить потери. Снег всё равно растает. Вопрос — когда.
Мы сначала убрали мокрые опилки. Это оказалось тяжелее, чем я думал: сухие были лёгкими и пахли древесиной, а мокрые слипались в тёмные комья. Их разложили тонким слоем под навесом, чтобы высохли.
Потом нашли место, откуда дождь попал внутрь. Водосточная канавка на крыше закончилась как раз над северным краем сугроба. Раньше к ней была присоединена короткая жестяная трубка, но весной её сняли во время ремонта и не вернули.
— Вот тебе и великая тайна августа, — сказал дядя Коля.
Он нашёл трубу в сарае. Мы поставили её обратно так, чтобы вода уходила за амбар. Потом сделали из земли маленький валик вокруг сугроба: если вода всё же попадёт на землю рядом, она потечёт в сторону, а не под снег.
К вечеру солнце стало низким, и мокрые опилки начали подсыхать. Но укрывать ими снег было ещё рано.
Я пришёл на следующий день сразу после завтрака.
Сугроб стал меньше. Совсем немного, но я заметил, потому что вчера мы оставили метки на рейках.
— Три сантиметра, — сказал я.
— На повреждённой стороне. На остальных меньше одного.
Дядя Коля не выглядел расстроенным.
— Почему ты так спокойно говоришь? Он же тает.
— Потому что теперь мы знаем, где и почему.
Мы засыпали канавку сухими опилками, сверху положили слой прошлогоднего камыша, а потом вернули высохшие опилки. Дядя Коля объяснил, что камыш нужен не для красоты: его полые стебли тоже удерживают воздух.
Мне нравилось, что снег прятался под вещами, которые вообще не казались зимними. Сухая трава пахла июльским полем. Опилки были тёплыми на солнце. Под ними лежал холод, которому никто не сообщил, что сезон давно закончился.
Через три дня снова прошёл дождь.
Я специально пришёл к амбару, когда капли ещё стучали по крыше. Вода бежала по новой трубе в канаву и исчезала за кустами. Северный край сугроба оставался сухим.
Мы повторили измерения.
— Полсантиметра, — сказал я.
— Уже похоже на обычное таяние.
В конце августа на станцию приехала группа школьников. Дядя Коля попросил меня показать им ледник.
Я отгрёб немного опилок. Под ними всё ещё был снег.
Один мальчик сразу спросил:
— Его вчера из морозилки принесли?
Я сказал:
— Нет. Он здесь с февраля.
Мне, конечно, не поверили.
Тогда я показал доску на стене: даты, высоту сугроба, заметный провал после дождя и почти ровную линию после ремонта водостока. Потом дал потрогать сухие опилки и мокрые, которые мы оставили в двух банках для сравнения.
— Так это опыт? — спросила девочка.
— Теперь уже да.
После экскурсии я остался у амбара один. Солнце стояло низко, крапива на сугробе отбрасывала длинную тень. Я отгрёб маленькое окошко в опилках и увидел белый край.
Снег стал серее, чем в первый день, и сильно осел. Он уже не был зимним сугробом. Скорее последней толстой страницей зимы, которую август всё никак не мог перевернуть.
Я закрыл окошко и прижал сверху сухую траву.
Первого сентября мы измерили сугроб ещё раз. В центре оставалось чуть больше сорока сантиметров плотного снега.
Дядя Коля написал на доске: «1 сентября — есть».
Я добавил рядом мелом: «Проверено лично».