В танцевальном зале пол был старый и честный. Если наступить на него всей пяткой, он отвечал коротким «тук». Если скользнуть носком — шуршал. Если подпрыгнуть слишком высоко, доски недовольно гудели, будто предупреждали: здесь не цирк.
Я заметил это в первый же день.
До этого я считал, что танцы — это когда все почему-то знают, куда ставить ноги, а один человек посередине говорит: «И раз, и два, и три, и четыре». Потом выяснилось, что человек посередине говорит так именно потому, что никто сначала не знает.
Меня привела мама. В Доме культуры собирали группу для летнего праздника двора, и педагог Анна Леонидовна искала ещё двух мальчиков. Мама сказала:
— Сходи один раз. Не понравится — не пойдёшь.
Мне не понравилось уже в раздевалке. Там было жарко, пахло лаком для волос и резиной от чешек. На стене висела фотография прошлогодней группы: все стояли ровно, улыбались и выглядели так, будто родились в одинаковых белых рубашках.
Я пришёл в серой футболке с велосипедом на груди.
— Степан? — спросила Анна Леонидовна.
— Стёпа.
— Хорошо. Стёпа, вставай во второй ряд, рядом с Мишей.
Миша оказался выше меня на голову и сразу прошептал:
— Главное — если забыл, улыбайся.
— А ноги?
— Ноги сами потом догонят.
Это был плохой совет.
Мы учили простой танец на четыре шага: вправо, приставить, влево, приставить. Потом поворот. Потом снова четыре шага, но уже по диагонали. Музыка была быстрая, с гармошкой и барабаном.
На первых восьми тактах я успел два раза наступить Мише на ногу и один раз повернуться лицом к стене.
Анна Леонидовна остановила музыку.
— Стёпа, ты считаешь?
— Считаю.
— Что?
Я задумался.
— Когда ошибусь.
Она не засмеялась.
— Это поздно. Попробуй считать до движения.
Она встала рядом и хлопнула четыре раза.
— Раз. Два. Три. Четыре. Не беги за музыкой. Ты должен войти в неё.
Я кивнул, хотя не понял, куда именно входить.
На второй репетиции стало чуть лучше. На третьей я уже не смотрел на свои кеды всё время. Но у меня появилась другая проблема: я торопился.
Если музыка начиналась, мне хотелось скорее сделать шаг, пока я его помню. Поэтому на «раз» я уже был почти на «два», на «три» — где-то между «четыре» и следующим «раз», а к повороту приезжал раньше остальных.
— Ты как автобус, который пришёл до расписания, — сказал Миша.
— Автобусы так не делают.
— Вот и ты не делай.
Анна Леонидовна поставила музыку медленнее.
— Стёпа, слушай не мелодию целиком. Найди удар.
Барабан в записи бил тихо, но ровно. Я сначала его почти не слышал. Потом услышал: бух — пауза, бух — пауза. Под него шаги становились понятнее.
После репетиции я задержался, потому что мама ещё не пришла. В зале никого не было. Я прошёл наш квадрат без музыки.
Тук. Тук. Шорох. Тук.
Ещё раз.
Тук. Тук. Шорох. Тук.
Оказалось, пол тоже мог считать.
На следующем занятии я выбрал одну особенно скрипучую доску возле края зала. Она приходилась как раз на третий шаг. Если я слышал скрип раньше времени, значит, опять убежал вперёд.
Это работало.
Потом Анна Леонидовна переставила нас.
— На празднике сцена будет короче, — сказала она. — Второй ряд ближе к первому.
Моя доска исчезла.
Я снова начал торопиться.
— Ты чего? — спросил Миша.
— Тут пол другой.
— Пол вообще тот же.
— Доска не та.
Миша посмотрел вниз.
— Ты по доскам танцуешь?
— Немного.
Он попробовал пройти четыре шага и специально наступил на скрипучее место.
— Удобно.
Анна Леонидовна услышала наш разговор.
— Хороший способ для тренировки, — сказала она. — Но на площади досок не будет. Там сцена из щитов. Они все звучат почти одинаково.
— Тогда что делать?
— Найти счёт не снаружи.
Она постучала пальцем по моей груди.
— Нет, не сердце. Сердце у тебя сейчас сто двадцать. Найди внутренний счёт. Раз-два-три-четыре. Без голоса.
Я попробовал. В голове получилось слишком громко: РАЗ-ДВА-ТРИ-ЧЕТЫРЕ. От этого я снова начал спешить.
— Тише, — сказала Анна Леонидовна, будто действительно услышала.
Через неделю мы репетировали уже на улице. Площадь перед Домом культуры была размечена мелом. Вместо стен — липы, вместо зеркал — окна, в которых отражались куски неба. Ветер всё время поднимал угол коврика у колонки.
Я ненавидел улицу. На улице было слишком много всего: дети на самокатах, голуби, собака у фонтана, мужчина с дрелью в соседнем павильоне. Музыка расползалась вокруг и казалась тише.
В первый прогон я пропустил поворот.
Во второй столкнулся плечом с Мишей.
В третий остановился сам.
— Я не слышу барабан.
Анна Леонидовна выключила музыку.
— А Мишу слышишь?
— Что?
— Его шаг.
Мы прошли кусок без записи. Шесть человек в первом ряду, шесть во втором. Сначала слышалось просто топанье. Потом я различил: у Маши шаг мягкий, у Миши тяжёлый, у Лёши кеды чуть посвистывают по сцене.
— Теперь вместе, — сказала Анна Леонидовна.
Мы пошли ещё раз.
И вдруг стало понятно, что счёт не обязан принадлежать одному барабану. Он был в двенадцати парах ног.
За два дня до праздника заболела моя партнёрша Катя. Ничего серьёзного, но на репетицию она не пришла.
Я расстроился сильнее, чем ожидал.
— Теперь всё менять?
— Нет, — сказала Анна Леонидовна. — Ты танцуешь свою схему. На повороте держишь место Кати свободным. Завтра она придёт — вернётся в него.
Без неё было странно. В парном куске я протягивал руку в пустоту и убирал её по счёту.
Миша после репетиции сказал:
— Выглядишь как человек, который приглашает танцевать воздух.
— Очень смешно.
— А я и не шучу. Воздух согласился?
На следующий день Катя вернулась. Она быстро догнала то, что пропустила, но перед последним прогоном сказала мне:
— Я боюсь, что на празднике забуду диагональ.
Я хотел ответить, что сам боюсь примерно всего. Вместо этого показал ей четыре шага.
— Смотри не на меня. Слушай ряд. Если мы вместе, диагональ сама получается.
Катя попробовала.
— Ты теперь педагог?
— Нет. Я по доскам учился.
— Каким доскам?
Я не стал объяснять.
В субботу площадь была совсем другой. Поставили сцену, гирлянды из треугольных флажков и длинные скамейки. Перед нами ходили люди с мороженым. В первом ряду сидела мама и зачем-то махала мне обеими руками, будто я мог её не заметить.
Музыку включили.
Первый кусок прошёл нормально. Второй тоже. Я не торопился. Миша тяжело ставил пятку справа, Катя рядом дышала коротко перед поворотом, и всё это складывалось с барабаном.
Потом музыка исчезла.
Не стала тише. Не захрипела. Просто пропала.
На площади сразу стало слышно детей у фонтана и чей-то разговор возле киоска.
Мы замерли не все одновременно. Первый ряд сделал ещё один шаг. Кто-то сзади сказал:
— Ой.
Анна Леонидовна стояла сбоку сцены и подняла ладонь: продолжайте.
Я услышал, как Миша поставил ногу.
Тук.
Катя — шорох.
Кто-то в первом ряду хлопнул ладонями на нужном месте.
И я сказал очень тихо:
— Раз, два, три, четыре.
Не для зрителей. Для Кати и Миши.
Миша подхватил:
— Раз, два, три, четыре.
С другой стороны кто-то тоже начал считать.
Мы пошли.
Без музыки танец оказался медленнее, но не развалился. Двенадцать человек слышали друг друга. На диагонали Катя на секунду задержалась, посмотрела на меня и попала в шаг.
Через несколько тактов колонка снова ожила. Музыка вернулась не туда, где мы её бросили, а с начала фразы. Анна Леонидовна быстро показала рукой: не догонять запись, закончить свой кусок.
Мы закончили без неё. Последний поворот, четыре шага, поклон.
Только потом звукорежиссёр выключил заигравшую не вовремя музыку.
Зрители хлопали долго. Я сначала решил, что им понравилась авария больше танца. Потом понял, что, наверное, и то и другое.
За сценой Анна Леонидовна сказала:
— Молодцы, что не побежали за записью.
Миша ткнул меня локтем.
— Автобус пришёл по расписанию.
— Даже без дороги, — ответил я.
Катя спросила:
— А доска где?
Мы втроём посмотрели на сцену. Щиты действительно звучали почти одинаково.
После праздника я зашёл в пустой зал забрать забытую бутылку воды. Солнце лежало на паркете длинным прямоугольником. Я нашёл ту самую скрипучую доску и прошёл четыре шага.
Тук. Тук. Шорох. Тук.
На этот раз я не проверял, успеваю ли. Просто слушал.