Ливень закончился ночью, а утром трава у биостанции лежала тяжёлая, будто её причёсывали мокрой щёткой в одну сторону.
Мы с Лизой шли к столовой, когда увидели Наталью Андреевну у старого деревянного корпуса. Она стояла на крыльце босиком в резиновых сапогах и держала в руках стопку серых картонок.
— Только не говорите, что вы уже позавтракали, — сказала она.
— Ещё нет, — ответила Лиза.
— Отлично. Значит, у меня есть два сытых помощника в будущем и два голодных сейчас.
Крыша над маленькой гербарной комнатой протекла. Вода не заливала шкафы ручьём, но с потолка всю ночь капало на верхнюю полку, а оттуда сырость прошла вниз. В папках лежали высушенные растения — не букеты, а научные образцы: каждый был расправлен на листе, рядом приклеена этикетка с местом, датой и именем того, кто его собрал.
— Самое страшное сейчас не вода, — сказала Наталья Андреевна. — Самое страшное — перепутать подписи.
Лиза сразу перестала смотреть на мокрые листья и посмотрела на маленькие белые этикетки.
— А если растение высушить заново?
— Можно. Если мы точно знаем, что это за образец. Без этикетки даже прекрасно высушенная веточка превращается почти в сувенир.
Нам дали два карандаша, большой список и велели работать парами. Я читал номер на папке и записывал его. Лиза вынимала лист и проверяла, держится ли этикетка. Если бумага была мокрой, мы клали весь лист на отдельный поднос, не отрывая ничего.
Сначала работа казалась простой. Вынул, проверил, записал. Но уже на четвёртой папке я потянулся за белой карточкой, которая отклеилась и лежала рядом.
— Не трогай, — сказала Лиза.
— Почему? Она же от этого листа.
— От какого именно?
На столе лежали два почти одинаковых растения с узкими листьями.
Я убрал руку.
Наталья Андреевна принесла промокательную бумагу — толстую, рыхлую, похожую на очень спокойную салфетку. Ею перекладывают сырые растения, чтобы влага уходила из образца в бумагу. Сверху кладут картон и прижимают прессом.
— На батарею нельзя? — спросил я.
— Быстрее было бы, — сказала она. — И хуже. Листья покоробятся, часть цвета уйдёт, клей размягчится ещё сильнее. Нам нужно не жарко, а сухо и с воздухом.
Мы открыли окно с противоположной стороны комнаты и поставили вентилятор так, чтобы он гнал воздух вдоль столов, а не прямо на бумагу. Лиза проверила край первого листа пальцем.
— Он холодный.
— Потому что вода испаряется, — сказала Наталья Андреевна. — Пока лист влажный, он часто прохладнее воздуха.
У нас появились три места: сухие образцы возвращались в шкаф, влажные шли под пресс, сомнительные — на отдельный стол с красной лентой по краю.
Потом мы дошли до папки номер сто восемьдесят семь.
В ней лежала россыпь.
Сам лист был цел, но два тонких стебля оторвались, рядом плавала этикетка, а в углу прилипли три маленьких листочка, явно не от того же растения.
— Вот теперь интересно, — сказала Лиза.
— По-моему, как раз наоборот.
Мы ничего не стали собирать обратно. Я записал всё как есть. Наталья Андреевна посмотрела и кивнула.
— Правильно. Сначала фиксируем состояние, потом решаем.
У неё был телефон с фотографиями части коллекции. Не всех образцов, только тех, которые оцифровали зимой. Папка сто восемьдесят семь нашлась.
На фотографии растение лежало целиком. Два оторванных стебля совпадали с ним. А три маленьких листочка на старой фотографии отсутствовали.
— Значит, чужие, — сказал я.
— Значит, на этой фотографии их нет, — поправила Лиза.
Я хотел спорить, но понял, что она права. Эти листочки могли попасть в папку позже и всё равно относиться к тому же сбору.
На этикетке удалось прочитать номер участка. Мы нашли соседние папки с того же выезда. В одной из них лежало растение с точно такими же маленькими листочками, и один боковой побег был обломан.
— Вот откуда, — сказал я.
Но Лиза снова не дала мне торжествовать раньше времени.
Она положила рядом фотографии двух образцов. На снимке соседнего растения обломанный побег был уже коротким. Значит, листочки отломились ещё до фотографии и не могли попасть в мокрую папку этой ночью.
— Тогда мы опять ничего не знаем, — сказал я.
— Знаем. Что первая версия не подходит.
К обеду комната пахла мокрым картоном, травой и старой бумагой. На подоконнике высыхали наши перчатки. Мы уже говорили тише, хотя никто нас об этом не просил.
Папки шли одна за другой: клевер, осока, полынь, листья рябины, тонкие стебли злаков. Некоторые названия я забывал сразу, зато начал различать, как выглядит просто влажная бумага и как — бумага, которая уже начала коробиться.
После обеда Наталья Андреевна принесла маленький прибор с экраном.
— Гигрометр, — сказала она и поставила его на полку.
На экране было 78 процентов.
— Это влажность воздуха. Для комнаты сейчас слишком много. Одних прессов мало.
Мы закрыли окно со стороны леса: оттуда тянуло сырым воздухом. Второе оставили открытым, потому что к нему подходил сухой ветер с поля. Через час число стало меньше.
Лиза каждые двадцать минут меняла промокательную бумагу в самых мокрых прессах. Я носил использованные листы в соседнюю комнату и раскладывал их сушиться по одному.
— Ты кладёшь слишком близко, — сказала Лиза.
— Между ними сантиметр.
— И воздух должен пройти между всеми. Сделай два.
— У тебя линейка в голове?
— Да.
— Я так и знал.
Ближе к вечеру мы вернулись к папке сто восемьдесят семь. Этикетка подсохла, и на обратной стороне проступила бледная карандашная пометка: «дубль 187-Б».
В основном списке был и номер 187-Б.
Он лежал на другой полке — сухой, потому что вода туда не дошла.
Мы открыли папку.
Три маленьких листочка там были.
Не похожие. Те самые: одинаковая форма, одинаковые короткие черешки, на одном краю — светлая точка.
— Как они могли оказаться здесь и там? — спросил я.
Наталья Андреевна улыбнулась.
— Дубль — это второй образец того же сбора. Иногда растение делят на две папки, если оно большое. Или собирают два экземпляра рядом.
Мы нашли полевую запись по номеру 187. Там было написано, что в тот день собрали два экземпляра рядом на одном участке. Маленькие листочки могли принадлежать любому из них. Определить точно было уже нельзя.
Я ожидал, что Наталья Андреевна расстроится.
Она достала маленький бумажный пакет.
— Положим их отдельно и подпишем: «обнаружены свободно в папке 187 после намокания; принадлежность не установлена».
— И всё?
— А что ещё?
— Хотелось узнать точно.
— Мне тоже.
Лиза взяла карандаш и аккуратно переписала фразу на пакет.
К вечеру дождь снова подошёл к станции. На этот раз крыша была накрыта плёнкой, а шкафы отодвинули от стены. Прессы стояли рядами, как невысокие дома из картона. Между ними ходил воздух от вентилятора.
Мы проверили список.
Сто двадцать четыре папки остались сухими.
Тридцать одна была влажной и ушла под пресс.
Семь лежали на красном столе для отдельной проверки.
Ни одного номера мы не потеряли.
— Теперь ужин, — сказала Наталья Андреевна.
Лиза посмотрела на меня.
— Мы пропустили завтрак.
— Я помню.
— И обед почти пропустили.
— Это тоже помню.
— Тогда ты несёшь хлеб.
На следующее утро мы пришли в гербарную комнату ещё до чая. Влажность на гигрометре была уже 54 процента. Промокательная бумага в прессах стала прохладной только местами.
Мы открыли один из первых образцов.
Лист был ровным. Тонкий стебель не приклеился к бумаге и не потемнел. Этикетка держалась на месте.
Лиза ничего не сказала, только провела пальцем в воздухе над листом, не касаясь его.
За окном на мокрой траве уже снова лежало солнце. В комнате шелестела сухая бумага, и этот звук после вчерашнего дождя казался удивительно точным.