Под старой яблоней находился город, которого люди не замечали. У города были улицы шириной с травинку, склады под корнями и круглая площадь возле камня, нагретого солнцем. Жили там рыжие муравьи.
Самым тихим из них был Лоскут. Он работал в архиве семян.
Архив устроили после засушливого лета, когда на лугу почти не осталось цветов. Муравьи решили хранить понемногу семян разных растений, чтобы весной переносить их на пустые места. Каждую находку очищали, сушили и клали в отдельную камеру. На стене царапали знак: круг для клевера, три луча для василька, волнистую линию для злаков.
Лоскут помнил, где лежит каждая камера. Он различал семена не только по форме, но и по тому, как они катятся. Маковые шуршали, как мелкий дождь. Репейные цеплялись за всё подряд. Семена клёна вращались на одном крылышке и потому хранились в длинном коридоре.
Однажды утром архив оказался тёплым.
Обычно под корнем держалась ровная прохлада. Теперь от дальней стены шёл сухой воздух, а на потолке осыпалась земля.
— Ничего страшного, — сказал заведующий складом Грум. — Солнце нагрело склон.
Лоскут приложил усик к полу.
— Солнце не стучит.
Из глубины действительно доносились редкие толчки. Земля вздрагивала, затихала, потом снова дрожала.
Муравьи поднялись наружу. Возле яблони люди ставили новую скамейку. Рабочий вдавливал в землю металлический штырь, проверяя место для опоры. Каждый удар приходился всё ближе к корням.
— Архив придётся переносить, — сказал Лоскут.
— За день? — Грум оглянулся на длинные ряды камер. — Здесь запас трёх сезонов.
Перенести всё было невозможно. Некоторые семена уже отсырели бы на воздухе, другие нельзя было смешивать. Кроме того, муравьи не знали, куда уйдёт следующая опора скамейки.
Лоскут предложил сначала определить опасную зону.
Он расставил в коридорах сухие травинки. После каждого удара смотрел, какие из них падают. Ближе к дальней стене травинки ложились сразу, в центральных камерах только дрожали, а возле входа оставались на месте. Так получилась простая карта колебаний.
— Переносим дальний сектор, — решил Грум. — Остальное укрепим.
Но когда открыли первую камеру, возникла новая беда. На мешочках не было надписей. Муравьи ведь не шили мешки: они заворачивали семена в сухие лепестки, стягивали волокном и ставили знак на стене. Если вынести свёртки из камер, станет непонятно, что где лежало.
— Перерисуем знаки на лепестки, — предложил кто-то.
— Пока будем рисовать, стену расколет, — сказал Грум.
Лоскут принёс кусочки разных растений. Клеверные свёртки он перевязал светлым волоском сухой травы. Васильковые — тёмным корешком. Злаки получили двойную петлю. Для редких семян колокольчика нашёлся синий лепесток, сохранивший цвет.
— Это временные метки, — объяснил Лоскут. — На новом месте снова сделаем знаки на стенах.
Работа началась. Цепочка муравьёв двигалась от архива к запасному тоннелю под плоским камнем. Один выносил свёрток, второй проверял метку, третий укладывал в новую камеру.
Сверху раздался особенно сильный удар. В дальней стене появилась трещина. Из неё посыпалась сухая земля, перекрыв узкий проход.
За завалом осталась камера с семенами болотной фиалки. Их было мало: прошлой весной Лоскут нашёл всего несколько коробочек у ручья.
— Оставляем, — сказал Грум. — Рисковать рабочими нельзя.
Лоскут не спорил. Он стал осматривать соседние тоннели. Старый архив строили постепенно, и некоторые ходы давно закрыли. В одной стене сохранилась пробка из глины. За ней когда-то был вентиляционный лаз.
Лоскут постучал по глине. С другой стороны пришёл слабый отклик.
— Там пустота.
Грум разрешил проверить. Муравьи размочили край пробки каплями росы и разобрали её по крупинке. За стеной открылся узкий лаз, забитый корешками. Он шёл вокруг завала и выходил почти у потерянной камеры.
Пролезть мог только один муравей без груза.
Лоскут протиснулся внутрь. Корешки тёрлись о спину, земля пахла сырой древесиной. В конце лаз упирался в тонкую стенку. За ней шуршали лепестковые свёртки.
Он расширил отверстие и добрался до фиалковых семян. Но вынести целые свёртки через лаз не получалось.
Тогда Лоскут разобрал один свёрток, пересыпал семена в узкую трубочку из сухого стебля и протолкнул её вперёд. Снаружи трубочку приняли и передали по цепочке. Таких трубочек понадобилось семь.
Последнюю Лоскут уже держал в лазе, когда сверху снова ударили. Тонкая стенка за ним осыпалась. Обратно к старой камере пути не осталось, зато проход вперёд сохранился.
— Тяни! — крикнул Грум.
Муравьи ухватили трубочку, потом самого Лоскута за передние лапки и вытащили из лаза. На его спине лежал комок глины, похожий на тяжёлый рюкзак.
В этот момент удары прекратились.
Снаружи выяснилось, что рабочие наткнулись штырём на толстый корень яблони и перенесли скамейку на полметра в сторону. Опасная зона больше не расширялась. Однако треснувший сектор архива решили не использовать.
К вечеру все перенесённые семена лежали под плоским камнем. Лоскут заново разметил камеры. Рядом с обычными знаками он добавил метки, которые можно было унести: светлые волоски, тёмные корешки, двойные петли.
— Зачем оставлять оба способа? — спросил Грум. — Стены теперь надёжные.
— Стены надёжны, пока стоят, — ответил Лоскут. — А метка должна путешествовать вместе с запасом.
Весной муравьи открыли архив. Семена болотной фиалки отнесли к ручью, где вода размыла голый участок берега. Несколько семечек пропали в траве, два унесло дождём, остальные остались в сырой земле.
Летом там появились маленькие фиолетовые цветы.
Люди, сидевшие на новой скамейке, решили, что фиалки выросли сами. Муравьи не возражали. В их архиве как раз появилась новая камера, а на стене возле неё был знак цветка и семь коротких полосок — по числу стебельных трубочек, прошедших через старый лаз.