Я висел на стене старого дома восемьдесят три года и умел заранее чувствовать дождь.
Не потому, что был волшебным. Внутри меня находилась круглая металлическая коробочка без воздуха. Когда наружное давление менялось, коробочка чуть сжималась или расправлялась, а стрелка двигалась по шкале: «ясно», «переменно», «дождь».
Люди обычно стучали по моему стеклу пальцем.
— Ну что там? — спрашивали они.
Как будто после стука погода становилась понятнее.
В августе дом решили ремонтировать. Рабочие сняли картины, часы и полки. Меня тоже сняли, завернули в старую газету и отнесли на чердак.
Чердак был просторный, пыльный и совсем не скучный. Под крышей лежали чемоданы, рамы, медный таз и деревянная лошадка без одного колеса. В торце было круглое окно.
— Здесь тебя никто не будет тревожить, — сказала хозяйка дома Анна Семёновна и закрыла дверь.
Она ошиблась.
Первой заговорила лошадка.
— Ты часы?
— Барометр.
— Это хуже или лучше?
— Смотря когда ждёшь дождя.
— Я ничего не жду. У меня нет колеса.
На третий день моя стрелка поползла к слову «дождь». Воздух становился тяжёлым, крыша тихо потрескивала от жары, а за круглым окном облака собирались в плотную серую гряду.
Я заметил ещё кое-что. Окно было закрыто не до конца. Верхняя защёлка держалась, нижняя отошла, и рама чуть подрагивала от ветра.
— Эй, лошадка, — сказал я. — Окно надо запереть.
— Я не умею ходить.
— Чемоданы?
Самый большой чемодан скрипнул ремнями:
— Мы умеем только лежать и хранить вещи, которые никто не ищет.
Ветер усилился. Рама стукнула один раз, потом второй.
Под окном стояла коробка с письмами. Если дождь ворвётся внутрь, вода попадёт прямо на неё.
— Там важные бумаги? — спросил медный таз.
— Все старые бумаги важные, пока не намокнут, — ответил чемодан.
Я не мог сойти со стены. Меня прислонили к балке так, что стрелка была видна всему чердаку, но помощи от этого было мало.
Внизу работали люди. Слышались шаги, шуршала наждачная бумага, гудел пылесос. Я попытался качнуться и удариться об балку.
Тук.
Никто не услышал.
— Ещё, — сказала лошадка.
Я качнулся сильнее.
Тук. Тук.
Снизу донёсся голос:
— На чердаке что-то стучит?
Шаги приблизились к лестнице, но тут на первом этаже упала доска, и человек ушёл туда.
Ветер ударил в окно. Нижний край рамы открылся на ладонь. На пол упала первая капля.
Медный таз звякнул:
— Если бы меня передвинули, я бы собирал воду.
— Передвинуть некому, — сказал чемодан.
Лошадка долго молчала, потом спросила:
— У коробки с письмами есть верёвка?
Верёвка была. Ею коробку перетянули крест-накрест.
— Один конец проходит рядом со мной, — сказала лошадка. — Если рама толкнёт меня, я качнусь.
— И что?
— У меня осталось три колеса. Иногда этого достаточно.
Следующий порыв распахнул окно шире. Капли застучали по полу. Рама задела деревянную лошадку. Та покатилась боком, неловко, рывками, но всё-таки сдвинулась. Её задняя ось зацепила верёвку.
Коробка с письмами поползла от окна.
— Ещё немного! — сказал таз.
Лошадка упёрлась передней ногой в половицу. Верёвка натянулась, коробка повернулась и остановилась за большим чемоданом, где крыша оставалась сухой.
В тот же миг нижняя защёлка окна окончательно выскочила. Рама распахнулась, и ветер сбросил со стопки старую простыню. Простыня полетела по чердаку, накрыла медный таз и зацепилась краем за ручку окна.
— Держи! — крикнула лошадка.
— Чем? — возмутился таз из-под ткани.
Но простыня уже натянулась. Второй край застрял под тяжёлым чемоданом. Получилась широкая петля, которая не давала окну открыться полностью.
Теперь рама ходила только на несколько сантиметров. Дождь всё ещё попадал внутрь, но вода стекала на простыню и капала в таз.
Кап. Кап. Кап.
— Вот теперь я занят полезным делом, — сказал таз.
Гроза была короткой. Через двадцать минут дождь ослаб, а ещё через десять на лестнице появился мальчик Гоша, внук Анны Семёновны.
— Бабушка! Здесь окно открыто!
Он увидел мокрый пол, таз под простынёй и коробку с письмами за чемоданом.
— Кто её передвинул?
Никто не ответил. Вещи при людях редко разговаривают. Не из осторожности, просто люди обычно не дают вставить слово.
Гоша закрыл окно, защёлкнул верхний и нижний запоры, потом вытер пол. Коробку он открыл и проверил письма. Они остались сухими.
Затем мальчик поднял лошадку.
— У неё колесо сломано.
На следующий день он принёс из мастерской круглую деревянную деталь, просверлил отверстие и поставил новое колесо на ось. Лошадка впервые за много лет прокатилась ровно.
Медный таз отмыли и вернули на кухню. Чемоданы переставили подальше от окна. Простыню высушили во дворе.
Меня Гоша унёс вниз.
— Этот прибор первым показал грозу, — сказал он бабушке. — Надо снова повесить его в прихожей.
Анна Семёновна протёрла моё стекло.
— Он всегда точно показывал.
Я оказался на прежнем месте. Рабочие закончили ремонт, в доме снова появились картины и часы. Только теперь рядом со мной висела маленькая фотография чердачного окна после дождя. На снимке виднелись таз, простыня и три влажных следа от колёс.
Когда моя стрелка уходила к слову «дождь», Гоша больше не стучал по стеклу. Он поднимался на чердак и проверял обе защёлки.
А лошадка ждала его у двери на четырёх колёсах.