Если вам когда-нибудь скажут, что в студии звукозаписи царит полная тишина, не спорьте. Просто спросите, где у них живёт сверчок.
В маленькой студии при Доме радио сверчок жил за деревянной панелью возле пола. Он был не штатным сотрудником, жалованья не получал и в расписании не значился. Зато отлично знал, когда начинается запись.
Сначала за стеклом зажигалась красная лампа.
Потом люди переставали двигать стулья.
Потом человек в наушниках говорил:
— Пишем.
И наступала тишина, которая для людей казалась тишиной.
Для сверчка она была набита звуками.
В вентиляции шуршал воздух. За стеной тихо работал холодильник с водой. В наушниках звукорежиссёра иногда едва слышно щёлкало реле. А снизу, из пола, шёл ровный гул: у-у-у-у.
Сверчку этот гул не нравился.
Он привык петь вечером, когда в здании становилось пусто. Но стоило ему начать, как низкое «у-у-у» будто подкладывалось под каждую ноту.
Сверчок замолкал.
Гул продолжался.
Потом он снова пробовал.
Гул не уходил.
Так продолжалось три дня.
На четвёртый в студию пришёл детский ансамбль записывать короткую песню для радиопередачи. Шесть детей встали перед микрофонами, руководительница подняла руку, звукорежиссёр Аркадий Петрович нажал кнопку.
— Пишем.
Дети запели.
И тут сверчок решил, что ждать больше нельзя.
— Цвир-р-р!
Аркадий Петрович остановил запись.
— Так.
Дети замолчали.
— Что «так»? — спросил мальчик в зелёной футболке.
— У нас солист, которого я не приглашал.
— Это стул?
— Если стул научился стрекотать, я ухожу из профессии.
Все стали слушать.
Сверчок тоже слушал.
У-у-у-у.
Но люди этого гула, похоже, не замечали.
— Цвир-р-р!
— Вот! — сказала девочка у второго микрофона. — Снизу.
Аркадий Петрович поставил запись на паузу и заглянул под стол.
— Никого.
— Он за стеной.
— Он в вентиляции.
— Он в моём рюкзаке?
Последнюю версию проверили особенно быстро.
Сверчок сидел на месте.
Аркадий Петрович вздохнул.
— Ладно. Делаем перерыв. Окно не открывать, чтобы он не полез куда не надо. Попробуем понять, откуда звук.
Сверчок был польщён. Наконец-то люди занялись звуком.
Правда, не тем.
Они выключили вентиляцию.
Стало душнее, но сверчок остался.
Проверили пространство под диваном.
Никого.
Сняли декоративную решётку у стены.
Пусто.
— Может, под панелью, — сказала девочка.
— Панель ради сверчка разбирать не будем, — ответил Аркадий Петрович. — Тем более он нам ничего плохого не сделал. Подождём, когда выйдет сам.
Сверчок оценил это разумное решение и снова запел.
— Цвир-р-р!
Но посреди своей ноты остановился.
У-у-у-у.
Аркадий Петрович нахмурился.
— Тихо.
— Так мы и так тихо, — сказал мальчик.
— Ещё тише.
Все замерли.
И тогда один из детей спросил:
— А что гудит?
Вот оно.
Сверчок даже вылез из щели на ширину одного усика.
— Где? — спросила руководительница.
— Низко так. У-у-у.
Аркадий Петрович вернулся к пульту и надел большие наушники.
Он включил только что записанный кусок.
Сначала детские голоса.
Потом сверчок.
А под ними — тонкая, почти ровная полоса низкого гула.
— Вот это уже интересно, — сказал он.
Сверчок был с ним полностью согласен.
Звукорежиссёр открыл на экране спектр записи. Так называется картинка, где звук можно увидеть по частотам: высокие звуки оказываются в одной части, низкие — в другой. Внизу тянулась узкая яркая линия.
— Пятьдесят герц, — сказал Аркадий Петрович.
— Это много? — спросил мальчик.
— Это не громкость. Это частота. Такой ровный гул часто приходит от электропитания. Теперь ищем, кто его сюда пригласил.
Сверчок понятия не имел, что такое герц. Но понял главное: у гула наконец появилось имя.
Аркадий Петрович выключил настольную лампу.
Гул остался.
Выключил маленький экран на стене.
Остался.
Отключил зарядку планшета.
Ничего.
— А холодильник? — спросила девочка.
— Он за другой стеной. Проверим.
Холодильник отключили на минуту.
Гул продолжался.
Сверчок осторожно выбрался ещё немного. Люди больше не ползали по полу в поисках него. Они ползали по полу в поисках проводов, и это было гораздо справедливее.
За пультом стояла стойка с приборами. К ней подходили кабели: толстые, тонкие, чёрные, серые, с цветными метками.
Аркадий Петрович по одному отключал устройства, каждый раз слушая шум.
Когда он выключил старый блок подсветки в соседней аппаратной, гул исчез.
В студии стало так тихо, что сверчок растерялся.
Он привык бороться с низким «у-у-у», а теперь под его ногами остались только слабые вибрации здания.
— Нашли! — сказал мальчик.
— Пока нашли, что связано, — поправил Аркадий Петрович. — Теперь надо понять почему.
Пришёл техник Николай Семёнович. Он не стал открывать блок сразу.
Сначала посмотрел, как тот подключён.
— Подсветку меняли на прошлой неделе?
— Меняли.
— А этот кабель кто положил вокруг блока питания кольцом?
Кабель действительно был свернут в несколько кругов и притянут липучкой к силовому проводу.
Николай Семёнович разложил его свободнее и отодвинул от блока.
— Проверяем.
Подсветку включили.
Гула почти не было.
— Почти, — сказал Аркадий Петрович.
Техник заменил старый блок питания на запасной.
Линия на спектре исчезла.
— Теперь — да.
Дети снова встали перед микрофонами.
Руководительница подняла руку.
Красная лампа загорелась.
Сверчок приготовился.
— Пишем.
Дети начали песню с первой строчки.
Сверчок слушал.
Ни гула.
Ни дребезга.
Только голоса, дыхание, очень далёкий шорох вентиляции и его собственное желание немедленно проверить, как звучит песня в такой хорошей тишине.
Он набрал воздуха.
— Цви…
И остановился.
Аркадий Петрович, словно почувствовав это, поднял палец.
Сверчок подождал.
Песня закончилась.
За стеклом погасла красная лампа.
— Отлично, — сказал звукорежиссёр. — Есть дубль.
Только тогда сверчок спел во весь голос.
— Цвир-р-р-р-р!
Дети рассмеялись.
— А теперь можно? — спросила девочка.
— Теперь можно, — сказал Аркадий Петрович. — Его смена.
На следующий день возле нижней панели поставили маленькую картонную табличку. На ней было написано:
«СТУДИЯ № 2. ПОСТОРОННИЕ ШУМЫ СООБЩАТЬ ЗВУКОРЕЖИССЁРУ».
Кто-то дописал карандашом:
«СВЕРЧКУ — МОЖНО БЕЗ ЗАПИСИ».
Сверчок читать не умел.
Но вечерами пел рядом с табличкой с таким служебным видом, будто именно он её и утвердил.