На нашей реке есть обычный паром. Днём он возит людей, велосипеды, тележки с рассадой и иногда автомобиль почтальона. А после последнего рейса, когда шлагбаум опускают и кассирша Нина Петровна уносит табличку «Билетов больше нет», паромщик Семён Игнатьевич делает ещё один круг.
Про этот круг в расписании не написано.
Катя узнала о нём случайно. Она задержалась у пристани, потому что искала ключ от велосипедного замка. Ключ обнаружился в кармане куртки, куда Катя уже трижды заглядывала, но к тому времени на воде стало темно, а Семён Игнатьевич снова отвязал канат.
— Вы куда? — спросила Катя. — Последний рейс же был.
Паромщик посмотрел на неё поверх очков.
— Был. Теперь другой.
— Какой другой?
— Для потерянных звуков.
Сказал он это таким тоном, будто речь шла о мешке картошки.
Катя поставила велосипед к забору.
— А звуки могут потеряться?
— Люди же теряются. Варежки теряются. Почему звукам нельзя?
На палубе уже стояли три пустые корзины. Семён Игнатьевич снял с крюка четвёртую и протянул Кате.
— Раз спрашиваешь — помогай.
Паром отошёл от причала. Мотор работал тихо, вода шуршала вдоль борта. Сначала Катя не услышала ничего необычного. Потом из-за старой лодочной станции донеслось короткое «дзинь».
Семён Игнатьевич повернул руль.
— Первый.
У самой воды плавало что-то вроде светлого пузырька. Катя наклонила корзину, и пузырёк сам вскочил внутрь.
Там сразу звякнул велосипедный звонок.
— Чей?
— Утром узнаем.
Дальше поймали кашель трамвайного кондуктора — хотя трамваев в посёлке никогда не было, — два хлопка калитки и одну очень сердитую ноту из трубы.
— Нота точно школьная, — решила Катя.
— Почему?
— У нас в музыкалке сегодня репетировали марш. Трубач на втором этаже всё время начинал раньше остальных.
Семён Игнатьевич кивнул.
На другом берегу они высадились у маленького деревянного сарая. Внутри по стенам висели десятки коробочек с бумажными ярлыками: «Площадь», «Стадион», «Пристань», «Садовая улица». Некоторые тихо тикали, свистели или покашливали.
— А утром вы их возвращаете?
— Если понятно куда.
— А если непонятно?
— Тогда ждут.
Катя заглянула в коробку без надписи. Оттуда донеслось: «Ма-а-ам!»
— Вот этот давно ждёт?
— Третий день. Кричали возле реки, а где именно — неясно.
Катя уже хотела спросить, как звук может ждать три дня и не надоедать сам себе, когда в сарае вдруг стало слишком тихо.
Семён Игнатьевич поднял голову.
— Плохо.
— Что?
— Часы.
На башне ратуши через реку было видно циферблат. Стрелка подошла к девяти, но колокол не ударил.
— Колокол потерялся? — спросила Катя.
— Не весь. Девятый удар.
Через секунду башня всё-таки зазвонила: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь.
И всё.
— Один удар ушёл гулять, — сказал Семён Игнатьевич. — Такое случается, если звук от чего-нибудь оттолкнулся не туда.
Они снова вышли на воду.
Девятый удар оказался не возле башни. Катя сначала искала его там, где обычно гуляет эхо: под мостом, у бетонной стенки элеватора, между пустыми лодочными ангарами. Но везде было только обычное вечернее гулкое «бум», которое возвращалось на своё место.
— А куда дул ветер в девять? — спросила Катя.
Паромщик потрогал мокрый палец и посмотрел на флажок над пристанью.
— От города к камышам.
Они пошли вниз по течению.
В камышах квакали лягушки. За ними начинался старый карьер, заполненный водой. На одном берегу стояла высокая металлическая цистерна, которую давно не использовали. Катя вдруг вспомнила: если хлопнуть возле неё в ладоши, звук возвращается сразу с двух сторон.
— Туда.
Семён Игнатьевич не спросил почему.
У цистерны было тихо. Потом изнутри донеслось слабое: «бом».
— Есть, — сказал паромщик.
Но звук не вылетал.
Катя постучала по стенке. Цистерна ответила длинным гулом, а внутри снова коротко ударило: «бом».
— Он застрял?
— Похоже.
— Как его достать?
Семён Игнатьевич пожал плечами.
— Обычно потерянный звук сам хочет домой.
Катя обошла цистерну и нашла сбоку круглое отверстие, закрытое решёткой. За решёткой лежала старая металлическая крышка. Каждый раз, когда ветер чуть качал её, она прижималась к стенке.
— Смотрите. Здесь как клапан.
— Клапан?
— Ну, почти. Когда ветер дует внутрь, крышка отходит. А когда обратно — закрывается.
Семён Игнатьевич посветил фонарём.
— Умная железка. Только не для этого придуманная.
Они ничего не стали разбирать. Паромщик принёс из ящика деревянный клинышек, Катя осторожно просунула его через решётку и придержала крышку так, чтобы осталась щель.
Сначала вышел обычный гул. Потом свист. Потом внезапно — чистый, круглый удар башенного колокола.
Он пролетел над водой так быстро, что Катя едва успела подставить корзину.
Внутри стало тесно и торжественно.
— Теперь на башню? — спросила она.
— Теперь поздно. Девять уже прошло.
Катя расстроилась.
— Значит, удар всё равно пропал.
— Не обязательно.
На следующее утро она пришла к ратуше без десяти девять. Семён Игнатьевич стоял внизу с той самой корзиной.
Когда часы начали бить, он приоткрыл крышку после восьмого удара.
«Бом!» — сказал колокол.
И сразу из корзины ответил ещё один: «Бом!»
На площади все подняли головы.
— Десять? — удивился дворник.
— Часы спешат? — спросила продавщица газет.
Семён Игнатьевич быстро захлопнул корзину.
— Перебор, — признал он Кате.
Они рассмеялись и решили больше не возвращать опоздавшие удары прямо в счёт. Девятый повесили в сарае на отдельный крючок с надписью: «Башня. Резервный».
А велосипедный звонок из первой корзины оказался Катин. Утром она обнаружила, что сам звонок на руле есть, а привычного «дзинь» нет.
Семён Игнатьевич открыл коробочку.
Звонок снова зазвенел.
— Теперь всё? — спросил он.
Катя нажала рычажок два раза.
— Теперь да.
С тех пор, если вечером возле реки кто-нибудь слышит одинокий хлопок, свист или непонятное «эй!», Катя не кричит в ответ. Сначала смотрит, не идёт ли по тёмной воде паром с четырьмя пустыми корзинами.