Листок жил за металлическим шкафом в маленькой типографии, где днём пахло бумагой, краской и горячей пылью от машин.
Он был серым ночным мотыльком и терпеть не мог яркий свет. Поэтому днём сидел тихо, сложив крылья домиком, а после закрытия вылетал осматривать цех.
Больше всего Листок любил большую офсетную машину. Она занимала почти всю середину помещения и состояла из секций. В одной бумагу подхватывали присоски, в других цилиндры переносили краску, а в конце готовые листы укладывались ровной стопкой.
Печатник Павел Сергеевич говорил ученику:
— Бумага идёт быстро, но торопиться здесь нельзя. Один перекошенный лист — и потом перекосится тысяча.
Листок запомнил эту фразу, хотя не знал, зачем она ему.
Однажды вечером типография получила срочный заказ: к утру нужно было напечатать афиши для городского праздника. На афишах были нарисованы большой оранжевый шар, зелёное дерево и тёмно-синий мост.
Павел Сергеевич задержался допоздна. Он настроил подачу бумаги, проверил краску, прогнал несколько пробных листов и положил их на стол.
— Цвет держится, привод держится, — сказал он сам себе. — Можно работать.
Приводом он называл точное совпадение разных красок. Машина наносила цвета не одним слоем сразу, а по очереди. Если бумага чуть сдвигалась, у моста появлялась синяя тень, а у шара — оранжевый край не на месте.
Листок сидел под потолком и смотрел.
Первые сто листов вышли ровными. Потом двести. Потом пятьсот.
В полночь Павел Сергеевич зевнул, снял защитные очки и пошёл в соседнюю комнату за чаем.
Машина продолжала печатать.
Листок слетел ниже. Ему нравилось, как белые листы один за другим исчезали между цилиндрами и возвращались уже с картинкой.
И тут он заметил странность.
На новой афише синяя линия моста была чуть левее, чем раньше.
На следующей — ещё левее.
Листок подлетел к стопке пробных листов и сел на самый верхний. Там мост стоял точно на месте.
Он вернулся к выходу машины. Новый лист лёг в стопку. Синий край снова ушёл в сторону.
Листок не умел читать метки печатника, но видел рисунок лучше любого прибора: мост постепенно уплывал.
Он полетел за Павлом Сергеевичем.
В комнате отдыха горела лампа. Для мотылька она была ослепительно яркой. Листок сделал круг у двери, но дальше не решился.
— Не могу, — пробормотал он, хотя никто его не слышал.
Машина в цехе проглотила ещё один чистый лист.
Листок вернулся.
Он сел на край готовой стопки. Теперь оранжевый шар тоже получил тонкую тень.
Мотылёк вспомнил слова печатника: один перекошенный лист — и потом тысяча.
Остановить машину он не мог. Красная аварийная кнопка была больше его самого. Подлететь к лицу Павла Сергеевича можно было только через яркую комнату.
Листок стал искать другой способ.
Над машиной висела небольшая контрольная лампа. Она загоралась жёлтым, если подача бумаги шла неровно. Сейчас лампа не горела: бумага входила правильно. Ошибка появлялась дальше.
Рядом с выходом лежала узкая полоска бумаги, на которой печатник отмечал карандашом номера проверок. Листок зацепил её лапками. Полоска оказалась слишком тяжёлой.
Он потянул сильнее.
Бумага сдвинулась на сантиметр и упала на пол.
Никакой пользы.
Тогда Листок заметил маленький фотоэлемент возле выхода. Он следил, чтобы стопка готовых листов не поднималась слишком высоко. Когда бумага закрывала луч, машина ненадолго останавливалась, а приёмный стол опускался.
Листок не знал слова «фотоэлемент». Он просто много раз видел: стоит рабочему провести рукой перед красной точкой — стопка опускается.
Мотылёк подлетел к точке и завис перед ней.
Машина замедлилась.
Листок держался изо всех сил. Поток воздуха от вращающихся валов бросал его вверх и вбок.
Стол опустился.
Машина снова набрала скорость.
— Мало, — сказал Листок.
Он снова закрыл луч.
Стол опять опустился.
В третий раз система решила, что с приёмкой что-то не так, и машина остановилась совсем. На панели загорелась надпись об ошибке.
В цехе стало неожиданно тихо.
Из комнаты отдыха выглянул Павел Сергеевич.
— Что ещё?
Он поставил кружку на стол и подошёл к машине.
Листок спрятался под полкой.
Печатник проверил стопку, снял верхний лист и нахмурился.
— Так. А это мне уже не нравится.
Он положил рядом пробный оттиск. На пробе мост был ровным, на свежем листе — с синей тенью.
Павел Сергеевич остановил тираж, открыл боковую дверцу и стал проверять секции.
Через минуту он нашёл причину: одна направляющая, которая удерживала лист на точном пути, ослабла. Винт не выпал, но от вибрации понемногу отвернулся.
— Вот ты где, — сказал печатник.
Он подтянул винт, снова прогнал пять листов и проверил крестики по краям. На таких маленьких метках хорошо видно, совпали ли цвета.
Теперь крестики легли точно друг на друга.
Павел Сергеевич снял испорченные листы и пересчитал их.
— Тридцать семь. Могло быть хуже.
Он посмотрел на датчик приёмного стола.
— А почему ты вообще остановился?
Листок сидел на тёмной балке и не двигался.
Печатник провёл рукой перед красной точкой. Стол послушно опустился.
— Странно.
Он запустил машину снова, но теперь каждые сто листов проверял привод.
Под утро афиши были готовы. Павел Сергеевич сложил брак отдельно. На одной из испорченных афиш синий мост почти съехал с опоры.
— Тебе место в учебнике, — сказал он и прикрепил лист кнопками к стене над столом.
Под ним написал: «Проверяй привод во время тиража».
Листок дождался, пока печатник выключит верхний свет. Только тогда вылетел из укрытия.
В цехе осталась одна тусклая лампа у двери. Мотылёк сделал круг над готовыми стопками.
На каждой афише мост стоял ровно, дерево было зелёным, а оранжевый шар не раздваивался.
Листок сел на стену рядом с бракованным листом.
Утром пришёл ученик.
— Что случилось с мостом?
— Направляющая ослабла, — ответил Павел Сергеевич. — Хорошо, машина почему-то остановилась.
— Сама?
— Похоже на то.
Ученик посмотрел на датчик.
— Может, муха пролетела?
— Ночью?
Листок замер.
Павел Сергеевич пожал плечами.
— Кто бы ни пролетел, у него хороший глаз на привод.
Днём типография снова наполнилась шумом. Листок спрятался за шкафом и заснул.
А вечером, когда цех опустел, он первым делом облетел контрольную стопку.
На всякий случай.