Когда бабушка сказала, что в мастерской сегодня будут варить бумагу, я решила, что она шутит.
— Бумагу не варят. Её печатают, — сказала я.
— Печатают уже потом. А сначала делают лист, — ответила бабушка и протянула мне старую синюю рубашку с протёртым локтем. — Сегодня она станет чем-то другим.
Мастерская была в бывшей прачечной на первом этаже старого дома. Под потолком висели широкие деревянные рамы, на столах стояли тазы, а у окна сушились серые и белые листы с неровными краями. Некоторые были гладкие, некоторые — будто в мелкую снежную крупу.
Тётя Аня, хозяйка мастерской, резала старые хлопковые рубашки на полосы. Потом полосы замачивали, долго размалывали с водой и получали бледную кашицу — пульпу. Когда она зачерпнула её сетчатой рамкой, вода ушла вниз, а на сетке остался тонкий слой волокон.
— Вот будущий лист, — сказала она.
Я смотрела, как он появляется буквально из мутной воды. Это было похоже на фокус, только никто не прятал карты в рукаве.
Мне поручили сделать пять листов для обложки маленьких блокнотов. Я старалась держать рамку ровно, встряхивала её вправо-влево, чтобы волокна распределялись одинаково, и переворачивала влажный лист на кусок ткани.
Первые два получились почти идеально.
Третий порвался посередине.
— Слишком резко перевернула? — спросила я.
— Возможно, — сказала тётя Аня. — Попробуй ещё.
Четвёртый лист тоже разошёлся, но уже по краю. Пятый выглядел целым, пока мы не приподняли ткань: от листа осталась половина.
Я посмотрела на таз. Пульпа выглядела так же, как раньше.
— Я разучилась за три минуты?
— Это было бы рекордом, — сказала бабушка.
Мы сделали пробу вместе. Тётя Аня двигалась медленно, без рывков. Лист всё равно треснул.
Тогда стало ясно: дело не во мне.
В мастерской как раз готовили заказ — двадцать плотных обложек для кружка переплётчиков. Если вся пульпа была плохой, работа вставала.
Тётя Аня взяла комок массы между пальцами и растёрла.
— Волокно короткое, — сказала она.
Я не сразу поняла, что это значит. Тогда она вытащила из другого таза щепотку пульпы и раздвинула её пальцами. Тонкие волокна тянулись длиннее, цеплялись друг за друга, как мокрые волосы. В нашей массе они были почти крошкой.
— Чем длиннее волокна, тем крепче они сцепляются в листе, — сказала тётя Аня. — Но почему здесь они такие короткие?
Мы стали искать.
Рядом стояли три корзины с тканью. На одной было написано «хлопок», на другой — «лён», на третьей — «смесь». Я подняла синюю рубашку, из которой мы резали полосы. На воротнике сохранилась маленькая белая бирка: шестьдесят процентов хлопка, сорок процентов полиэстера.
— Это из корзины «хлопок»? — спросила я.
— Там должны быть только вещи без синтетики, — сказала тётя Аня.
Мы проверили ещё две рубашки. Одна оказалась почти целиком полиэстеровой.
— Кто-то пересортировал, — сказала бабушка.
Но это объясняло не всё. Синтетические нитки плохо размалывались и плавали в массе маленькими блестящими волосками, однако сами хлопковые волокна всё равно не должны были стать такими короткими.
Я вспомнила, как утром слышала из соседней комнаты очень сердитое жужжание машины.
— А размалывали сегодня дольше обычного?
Тётя Аня посмотрела на таймер у мельницы.
На нём стояло сорок пять минут.
— Для этих тряпок я ставлю двадцать пять.
— Значит, их перемололи слишком сильно?
— Похоже на то.
Мы нашли причину. Накануне мастерская принимала школьную группу, и кто-то после демонстрации повернул ручку таймера. Утром тётя Аня нажала запуск, не заметив нового значения.
Но от найденной причины плохая пульпа хорошей не становилась.
Выбрасывать целый таз было жалко. Тётя Аня предложила пустить его на декоративные вставки, но обложки требовались сегодня.
Я снова потрогала массу. Потом подошла к другому тазу, где лежали длинные льняные волокна.
— А если смешать короткие с длинными?
— Вопрос не в том, можно ли, — сказала тётя Аня. — Вопрос сколько.
Мы сделали три маленьких пробы. В первую добавили совсем немного льна, во вторую примерно четверть, в третью почти половину. Я подписала куски ткани карандашом, чтобы не перепутать.
После прессования листы выглядели одинаково мокрыми и невзрачными. Самый первый порвался, когда мы сняли его с ткани. Второй выдержал. Третий тоже выдержал, но получился слишком жёстким и шершавым.
— Значит, второй, — сказала я.
— Пока только кандидат, — ответила тётя Аня.
Она дала листу чуть подсохнуть и согнула его вокруг картонки. По краю не появилось трещины.
Мы приготовили новую смесь: три части испорченной хлопковой массы и одну часть льняной. Блестящие синтетические нитки я вылавливала пинцетом. Это оказалось медленнее, чем я думала. Один особенно упрямый кусочек всё время исчезал в мутной воде и появлялся у противоположного края таза.
— Он хочет стать частью искусства, — сказала бабушка.
— Он хочет испортить мне обед, — ответила я.
К часу дня на столе лежали двадцать два влажных листа. Два запасных тётя Аня потребовала сделать обязательно.
Потом мы прессовали их между тканями, меняли мокрые прокладки на сухие и развешивали листы на рамах.
Я уже собиралась домой, когда заметила на одном листе тонкую синюю нитку. Она шла через угол ровной дугой.
— Пропустила, — сказала я и потянулась вытащить её.
Тётя Аня остановила мою руку.
— Сейчас порвёшь лист.
— Но это полиэстер.
Она посмотрела на нитку.
— Да. И она теперь там останется.
На следующий день мы вернулись за высохшими листами. Они были тёплые от августовского солнца и чуть шершавые. Синий волоконный след в одном углу оказался почти красивым.
Тётя Аня сложила готовые обложки стопкой и сверху положила именно этот лист.
— Для образца? — спросила я.
— Для твоего блокнота.
Я согнула его по корешку. Бумага не треснула.
На первой странице нового блокнота я написала: «Три части ошибки, одна часть льна».
Бабушка прочитала и фыркнула:
— Хороший рецепт. Только в суп его не клади.
Я закрыла блокнот. На синей нитке у края зацепился солнечный свет, и она на секунду стала похожа на крошечную реку, которую забыли стереть с карты.