Жёлтый карандаш лежал в жестяной коробке между двумя синими, красным и коротким зелёным. На боку у него ещё можно было прочитать половину серебряной надписи, а на конце оставалась вмятина от зубов прежнего хозяина.
К началу августа карандаш был уже не новым, но вполне длинным. Он не знал, сколько это — «вполне». Карандаши вообще узнают свой возраст иначе: по числу заточек, по гладкости граней, по тому, как часто их ищут под столом.
В понедельник коробку открыла Лиза из кружка городской истории.
На длинном столе лежал лист плотной бумаги размером почти с дверь. На нём собирались нарисовать карту старого района для выставки во дворе библиотеки. Не обычную карту с одними улицами, а такую, где рядом с домами появятся лестницы, арки, деревья, водяная колонка, трамвайная остановка и маленькие истории, которые удалось найти в семейных альбомах.
— Начнём с сетки, — сказала руководительница кружка Анна Павловна.
Сетку доверили жёлтому карандашу.
Лиза провела первую тонкую линию от края до края. Потом вторую. Карандаш шёл по бумаге почти без звука, оставляя серый след: жёлтой у него была только рубашка, а грифель, конечно, графитовый.
Через полчаса на листе появились квадраты. В каждом предстояло разместить часть района.
Во вторник карандашом обводили контуры домов. Лиза не нажимала сильно, потому что некоторые линии ещё могли измениться. Дом номер семь сначала получился слишком широким и почти залез на соседний двор. Его стёрли мягким ластиком и нарисовали снова.
Карандаш стал короче на одну заточку.
В среду пришёл Семён с фотографией, где его прабабушка стояла у деревянной колонки. Фотография была маленькая, с загнутым углом. На заднем плане виднелся кирпичный дом и кусок ограды.
— Колонка была вот здесь, — сказал Семён и показал на карту.
— Почему здесь? — спросила Лиза.
— Бабушка говорит, напротив арки.
Они нашли арку на старом плане, сравнили расстояние до угла дома и поставили маленький кружок.
Жёлтый карандаш нарисовал возле кружка ручку колонки и ведро. От рисунка осталось несколько крошечных серых стружек, когда Лиза снова подточила грифель.
Коробка постепенно менялась. Синие карандаши почти не убывали: ими только раскрашивали реку на краю карты и несколько табличек. Красный использовали для трамвайного маршрута. Зелёный был нужен деревьям. А жёлтый брали всякий раз, когда требовалось решить, где именно пройдёт новая линия.
Он чертил и стирался.
На четвёртый день карта перестала быть пустой. В одном углу появилась булочная с полосатой маркизой. В другом — двор, где когда-то сушили бельё на высоких деревянных столбах. У трамвайной остановки нарисовали круглые часы. Под аркой дома номер двенадцать — старую вывеску сапожной мастерской.
Анна Павловна принесла прозрачную линейку и сказала:
— Нам не хватает прохода к библиотеке. На современном плане он есть, а на плане шестидесятых годов его нет.
Лиза провела карандашом лёгкую пунктирную линию.
— Может, его сделали позже.
В архивной папке нашли фотографию двора после сильного снегопада. На ней между двумя домами стоял забор.
Пунктир стёрли.
Через час Семён обнаружил газетную вырезку о ремонте квартала в 1978 году. Там упоминался «новый пешеходный проход к районной библиотеке».
Пунктир появился снова, но уже с маленькой подписью: «с 1978».
Карандаш стал ещё короче.
К пятнице его уже неудобно было держать тремя пальцами далеко от заточенного конца. Лиза брала его ближе к грифелю. Серебряная надпись исчезла совсем. Осталась только жёлтая краска и та самая неглубокая вмятина.
— Возьми новый, — предложил Семён. — В коробке ещё два.
Лиза посмотрела на длинный карандаш с острыми гранями.
— Этот пока пишет.
Она продолжила старым.
Не потому, что он был особенный. Просто к его мягкости уже привыкла рука. Лиза знала, как сильно нажать для временной линии и как повернуть карандаш, чтобы сделать тень под карнизом.
В тот день им принесли три противоречащих друг другу воспоминания о маленьком сквере возле дома номер двадцать один.
Один человек помнил там клумбу. Другой — песочницу. Третий уверял, что в восьмидесятых на этом месте стоял киоск с мороженым.
— Рисовать всё сразу нельзя, — сказала Лиза.
Анна Павловна разложила на столе копии фотографий.
На снимке 1972 года виднелась круглая клумба. На фотографии 1984-го — деревянная песочница. А на цветном снимке 1991 года действительно стоял небольшой киоск.
Тогда на карте рядом с одним местом появились три маленькие даты. Клумба. Песочница. Киоск.
Карандаш провёл между ними тонкую вертикальную черту, чтобы никто не решил, будто все три существовали одновременно.
В субботу началась чистовая работа. Дети обводили подтверждённые линии тушью и раскрашивали детали. Серые карандашные штрихи постепенно исчезали под чёрными, синими, красными и зелёными.
Жёлтый карандаш теперь был длиной с указательный палец Лизы.
Его снова заточили.
Стружка завилась вокруг ножа точилки тонкой деревянной спиралью. Грифель вышел ровный, но держать карандаш стало трудно.
Анна Павловна достала из шкафа металлическую трубочку.
— Удлинитель.
Она вставила в неё короткий карандаш и затянула маленькое кольцо. Теперь его снова можно было держать как обычный.
Лиза попробовала провести линию на черновике.
— Работает.
Самая последняя пустота оставалась возле северного края карты. Там проходила узкая улица между библиотекой и бывшим фотоателье. На современном снимке росли четыре липы. На старых фотографиях деревья тоже были, но невозможно было понять, те же самые или более молодые.
— Можно просто нарисовать четыре дерева, — сказал Семён.
— А если раньше было пять?
— Тогда придёт человек, который помнит пять, и начнёт спорить.
Анна Павловна сказала:
— Спорить с картой разрешается. Главное, чтобы карта не притворялась, будто знает то, чего мы не знаем.
Лиза долго смотрела на фотографии.
Потом жёлтый карандаш нарисовал четыре современные липы уверенными линиями, а рядом оставил маленький серый знак вопроса и подпись: «деревья отмечены на фотографиях с 1956 года; количество уточняется».
Это была последняя карандашная запись.
В воскресенье карту повесили на деревянный щит во дворе библиотеки. Люди подходили к ней, искали свои дома и задерживались у подписей. Кто-то вспомнил, где стояла телефонная будка. Кто-то принёс фотографию киоска с газетами. Пожилая женщина долго смотрела на сквер с тремя датами и сказала, что песочница действительно появилась позже клумбы.
У северного края остановился мужчина в светлой панаме.
— А лип было пять, — сказал он.
Семён быстро нашёл Лизу.
— Началось.
Мужчина не сердился. Он объяснил, что одна липа росла ближе к углу фотоателье, но её убрали, когда меняли трубы. На следующий день он обещал принести снимок школьного выпускного, где дерево должно быть видно.
Лиза не стала сразу дорисовывать пятую липу.
— Подождём фотографию.
Карандаш лежал рядом в металлическом удлинителе.
Через день мужчина вернулся. На фотографии было видно пять тонких стволов вдоль улицы. Дата стояла на обороте: июнь 1963 года.
Лиза сняла карту со щита, положила её на стол и взяла короткий карандаш.
Пятая липа поместилась как раз между подписью и краем дома. Сначала появилась тонкая серая линия ствола, потом несколько веток. Рядом написали: «в 1963 — пять».
После этого карандаш заточили ещё раз, и грифеля осталось совсем немного.
Его уже нельзя было надёжно закрепить даже в удлинителе.
— Всё, — сказала Лиза. — Отработал.
Она не выбросила остаток. Положила его в маленькое отделение жестяной коробки, где хранились запасные ластики и кнопки.
Осенью карту перенесли внутрь библиотеки. На ней прибавилось несколько исправлений и новых дат, уже сделанных другими карандашами. Но возле пяти лип осталась та самая тонкая серая линия.
Однажды утром библиотекарь открыла коробку, чтобы найти кнопку для объявления. На дне лежал короткий жёлтый кусочек дерева, меньше мизинца, с тёмной точкой графита посередине.
Коробку закрыли, а за окном пять лип вдоль старой улицы качали мокрыми после дождя ветвями.