Первый настоящий гром прозвучал у нас в студии в девять сорок две утра и сразу сломал табуретку.
— Отличное начало, — сказал дядя Рома.
Я стоял с алюминиевым листом в руках и не знал, радоваться или прятаться. Лист был почти с меня ростом. Если его встряхнуть, он гудел и рокотал так убедительно, что хотелось посмотреть в окно.
Табуретка не выдержала потому, что я решил упереть лист в сиденье.
— Я же сказал: держать за углы, — напомнил дядя Рома.
— Вы сказали после того, как дали мне лист.
— Потому что до этого я надеялся на природную осторожность.
Дядя Рома работал в театральной студии звуковых эффектов. Сегодня вечером они записывали радиоспектакль вживую: актёры читали роли у микрофонов, а все шаги, двери, дождь, ветер и прочие звуки делались тут же, рядом.
Я пришёл просто посмотреть. Через семь минут выяснилось, что человек, который обычно отвечал за шумы, заболел, второй застрял в электричке, а дядя Рома произнёс:
— Сева, у тебя есть руки, слух и свободный день?
— Есть.
— Поздравляю с карьерой.
Сначала мне доверили самое простое: шаги по гравию. Для этого на полу стоял деревянный ящик с мелкими камешками.
— Герой идёт медленно, — объяснил дядя Рома. — Не марширует. Не убегает. И не топчется на месте, как человек, который потерял ключи.
Я сделал три шага.
— Потерял ключи, — сказал он.
Я попробовал снова.
— Теперь ищет их ногой.
С третьего раза получилось.
Потом была дверь. Настоящая театральная дверь стояла отдельно, прямо посреди комнаты, без стены. Её петли специально не смазывали.
— Открываешь на словах «он вошёл в дом», закрываешь после паузы.
— А если актёр скажет быстрее?
— Тогда тоже быстрее.
— А если забудет текст?
— Тогда дверь ждёт.
Мне понравилось, что дверь умела ждать лучше некоторых людей.
К одиннадцати мы добрались до главной проблемы. В спектакле была гроза. Не одна короткая вспышка, а целая сцена: ветер, редкий дождь, сильный ливень, гром далеко, гром ближе, потом удар совсем рядом.
Для дождя у студии имелась деревянная рама с сухим горохом внутри. Её медленно переворачивали, и горошины пересыпались по перегородкам.
Я перевернул слишком резко.
Получилось так, будто с неба посыпалась крупа.
— Очень питательная гроза, — сказал дядя Рома.
Ветер делали куском плотной ткани. Нужно было натягивать и ослаблять его у микрофона, не хлопая.
А гром давал тот самый алюминиевый лист.
После табуретки мы поставили его на отдельную стойку.
— Теперь попробуй дальний гром, — сказал дядя Рома.
Я слегка качнул лист.
Он сказал: «врум».
— Это холодильник, — сказал дядя Рома.
Я качнул сильнее.
«ВРРРАММ».
— Это грузовик въехал в холодильник.
— А как надо?
— Не силой. Сначала дай листу заговорить, потом добавь.
Я попробовал медленно. Металл сначала тихо завибрировал, потом звук стал шире и ушёл вниз, как будто где-то далеко прокатилось тяжёлое колесо.
Дядя Рома поднял палец.
— Вот. Запомни руками.
Мы репетировали почти час. Я научился делать дождь, который начинается с трёх капель, дверь, которая сердится, и шаги человека, который не потерял ключи.
Оставался последний гром.
По сценарию молния ударяла рядом с домом. Сразу после неё герой ронял чашку.
— Здесь нужен короткий удар, — сказал дядя Рома. — Не раскат. Бах — и тишина.
— Листом?
— Листом получится слишком длинно.
Он открыл шкаф.
Там было всё, что обычно не хранят вместе: цепи, кокосовые половинки, деревянные дощечки, щётки, старые дверные ручки, три пары ботинок, металлическая миска и маленький чемодан с надписью «НЕ РОНЯТЬ».
— А в чемодане что?
— То, что нельзя ронять.
— Логично.
Мы пробовали хлопнуть двумя досками. Слишком сухо.
Ударить ладонью по картонной коробке. Слишком мягко.
Уронить толстую книгу. Получилось так, будто кто-то уронил толстую книгу.
— Хороший звук редко получается из предмета, который он изображает, — сказал дядя Рома.
— Значит, молния должна быть чем-то совсем другим?
— Именно.
Я оглядел комнату.
В углу стоял большой пластиковый бак для реквизита. Пустой.
— А если по нему?
— Чем?
Я взял мягкую колотушку от большого барабана.
Дядя Рома прищурился.
— Один раз. Не геройствуй.
Я ударил по боку бака.
«БУМ» было коротким, глубоким и сразу исчезло.
Мы оба замолчали.
— Ещё раз, — сказал дядя Рома.
Второй удар оказался хуже.
— Почему?
— В первый раз ты попал ближе к ребру жёсткости. Видишь выпуклую полосу? Там пластик сопротивляется иначе.
Мы наклеили маленький кусочек бумажного скотча на нужное место.
В три часа пришли актёры.
Мне выдали наушники и лист с пометками:
12 — шаги.
19 — дверь.
27 — дождь.
31 — дальний гром.
34 — сильный дождь.
37 — близкий удар.
38 — чашка.
Чашку роняла актриса сама. Не настоящую, а металлическую, на сложенное полотенце.
— Главное, — сказал дядя Рома, — слушай сцену. Не лист.
— А если я пропущу номер?
— Тогда не догоняй. Звук, который опоздал, хуже звука, которого не было.
Началась запись.
Первые десять минут я почти не дышал.
Шаги вышли нормально. Дверь тоже. Один раз актёр сделал длинную паузу перед входом, и я уже поднял руку к ручке, но успел остановиться.
Потом началась гроза.
Я перевернул дождевую раму.
Горох зашуршал ровно.
Ткань дала ветер.
Алюминиевый лист загудел далеко.
Актриса сказала:
— Кажется, гроза идёт сюда.
По сценарию следующий гром должен был быть ближе.
И тут алюминиевый лист соскочил с одного крепления.
Он не упал. Просто повис криво.
Я посмотрел на дядю Рому.
Он стоял у пульта и не мог подойти.
Следующая реплика уже шла.
До грома оставалось секунд пять.
Я попробовал придержать лист одной рукой. Он дребезжал.
Три секунды.
Две.
Я отпустил его.
Вместо листа взял пластиковый бак и колотушку.
Но по сценарию это был ещё не удар молнии, а раскат.
Я провёл колотушкой по ребристому боку бака, сначала тихо, потом сильнее.
Получился странный низкий рокот.
Не такой красивый, как у металла. Зато похожий на гром.
Актёры не остановились.
Я повторил движение чуть громче.
Потом наступил номер 37.
Я ударил по бумажной метке.
БУМ.
Актриса тут же уронила чашку.
Тишина получилась такой точной, что я впервые за весь день услышал собственное дыхание.
Сцена закончилась.
Дядя Рома выключил запись.
— Так, — сказал он. — Кто разрешил заменить два грома одним баком?
Я поднял руку.
— Я.
— На каком основании?
— Лист сломался.
— Крепление сломалось.
— Тогда на основании крепления.
Он посмотрел на меня очень серьёзно.
Потом сказал:
— Хорошо. Оставляем.
— Правда?
— Первый баковый гром был немного похож на мусоровоз в тоннеле. Но к сцене подошёл.
Актёр из-за микрофона спросил:
— А можно мусоровоз в тоннеле оставить на афише?
Все засмеялись.
После записи мы починили стойку. Я уже собирался домой, когда дядя Рома протянул мне лист бумаги.
Там было написано: «Сева — шумовое оформление, помощник».
— Это мне?
— Нет, табуретке. Конечно тебе.
Я посмотрел на сломанную табуретку у стены.
— А ей что?
— Ей роль уже дали. В следующем спектакле нужен звук падающей мебели.
Я поднял табуретку за целую ножку.
— Репетировать будем?
— Только не сегодня, — сказал дядя Рома. — Сегодня студия уже пережила достаточно погоды.