На полярной станции меня называют Белым Носом, хотя зимой у любого уважающего себя песца белое всё: нос вокруг, уши вокруг, хвост вокруг и даже следы, если смотреть издалека.
Сам нос у меня, между прочим, чёрный.
Я поселился возле станции в начале длинной ночи. Люди поставили на снегу шесть синих домиков, антенну, мачту с приборами и круглый прозрачный колпак на крыше самого маленького здания. Под колпаком жила камера, которая смотрела сразу на всё небо. Люди называли её всенебесной.
Мне это слово понравилось. Если уж смотреть, то зачем соглашаться на половину неба?
Каждый вечер техник Олег поднимался по наружной лестнице, осматривал колпак и возвращался в помещение. Потом в окне загорался зелёный экран. На нём появлялось чёрное небо, звёзды и длинные полосы северного сияния.
Сияние я видел и без экрана. Оно начиналось тихо: над сопками проступала бледная дуга, потом она становилась ярче, складывалась в складки и шла по небу, будто кто-то встряхивал огромную занавеску. Иногда зелёный свет доходил до самой станции, и тогда снег вокруг домиков казался неглубоким морем.
Люди записывали сияние не ради красоты. Они сравнивали его с показаниями магнитометра — прибора, который замечал, как меняется магнитное поле Земли. Магнитометр стоял отдельно, в маленькой будке без железных гвоздей, чтобы металл не мешал измерениям.
Однажды ночью сияние было особенно сильным. Оно двигалось сразу с трёх сторон, а над станцией вспыхнули фиолетовые края. Я сидел у склада и ждал, когда Олег выйдет посмотреть.
Он не вышел.
Через несколько минут из главного домика выбежала Лена, научный сотрудник. За ней появился Олег без шапки, увидел ветер, вернулся, надел шапку и снова выбежал.
— Камера показывает серое пятно, — сказала Лена.
— Обогрев включён.
— Температура колпака нормальная.
Они поднялись на крышу. Олег посветил фонарём на прозрачный купол, протёр его мягкой рукавицей и посмотрел внутрь.
— Снаружи чисто.
— А картинка всё равно мутная.
Я подошёл ближе. Люди не обращали на меня внимания. В сильное сияние даже человеку трудно смотреть под ноги.
Олег спустился и открыл техническое помещение. Я проскользнул следом, но он заметил меня.
— Белый Нос, наружу. Здесь кабели.
Я вышел. Кабели мне были не нужны. Меня интересовал круглый колпак.
На следующий вечер камера снова работала. Но важную ночь она записала плохо. Лена расстроилась. Она объясняла по радиосвязи кому-то на материке, что магнитометр показал сильное возмущение, а снимки не позволяют точно увидеть форму сияния.
— Возможно, конденсат внутри купола, — сказал голос из динамика.
Конденсат я знал. Когда тёплый воздух встречает холодную поверхность, на ней появляются капли, а потом лёд. В жилом домике такое бывало у двери: люди открывали её, выпускали пар, и металлическая ручка покрывалась белой коркой.
Олег разобрал крепление колпака. Внутри было сухо. Он проверил вентилятор, который гонял тёплый воздух вокруг камеры. Вентилятор вращался. Проверил нагреватель. Тот тоже работал.
— Не понимаю, — сказал он.
Я понимал ещё меньше, но у меня было преимущество: я не считал, что камера обязана ломаться только внутри камеры.
Следующей ночью сияние появилось рано. Камера сначала показывала звёзды, потом изображение стало светлее, будто по объективу провели молочной тряпкой. Олег поднялся на крышу — колпак снова оказался чистым.
Я в это время сидел за мачтой и смотрел не на небо, а на снег.
От маленького домика шёл тонкий белый дымок. Он стелился низко, потому что ветер дул со стороны моря. Дымок проходил над крышей и исчезал возле прозрачного колпака.
Я обошёл домик. На стене под крышей торчала короткая труба. Из неё выходил тёплый влажный воздух. Обычно ветер относил его в сторону. Но в последние ночи ветер повернул, и тёплая струя шла прямо к куполу.
На самом колпаке инея не было. Он подогревался. Зато над ним висело дрожащее облачко из мельчайших ледяных кристаллов. Фонарь Олега освещал их только сбоку, а камера смотрела через них вверх. Для неё облачко превращалось в серое сияющее пятно.
Я встал под трубой. Воздух пах тёплой пылью и варёной капустой. Значит, труба выводила воздух из помещения, где стояла аппаратура и где люди иногда грели еду.
Объяснить это людям словами я не мог. Я попробовал обычным способом: залаял.
Никто не вышел.
Я залаял ещё раз, затем схватил зубами красную ленту, привязанную к нижней перекладине лестницы. Лента обозначала, что без страховки подниматься нельзя. Я тянул её, пока металлическая пряжка не застучала по ступеньке.
Дверь открылась.
— Что ты там устроил? — спросил Олег.
Я отбежал к трубе, поднялся на задние лапы и ткнулся носом в поток воздуха. Потом побежал к колпаку.
Олег посмотрел на меня, на трубу и на направление ветра.
— Лена, выйди сюда.
Лена вышла в пуховике поверх домашнего свитера.
Олег включил фонарь и направил луч над крышей. В свете сразу появились искры — целая полоса ледяной пыли от трубы к камере.
— Вот тебе и конденсат, — сказал он. — Только не на куполе.
— Взвесь, — ответила Лена. — Кристаллы висят в воздухе и рассеивают свет.
Она помахала рукавицей поперёк потока. Серое пятно на экране в окне дрогнуло и на секунду стало прозрачнее.
Люди не стали закрывать трубу: аппаратуру нужно было охлаждать, а воздуху требовался выход. Олег нашёл в мастерской гибкий рукав, закрепил его на трубе и отвёл вниз, к подветренной стороне здания. Теперь тёплый воздух выходил у самого снега и сразу уносился прочь от камеры.
Лена следила за экраном.
— Звёзды вернулись. И дуга видна целиком.
В ту ночь сияние развернулось над станцией широким зелёным веером. Камера снимала его каждые несколько секунд. Магнитометр записывал свои колебания. Люди сравнивали время вспышек и передавали данные на материк.
А я сидел возле окна. Олег вынес мне кусок рыбы и сказал:
— Нештатный специалист по воздушным потокам.
Я съел рыбу. Должность была длинная, но обязанность оказалась простой: смотреть туда, куда остальные в этот момент не смотрят.
Утром ветер снова переменился. Новый рукав всё равно отводил влажный воздух вниз, и камера оставалась чистой. Олег прикрепил возле трубы табличку: «ВЫХЛОП ВЕНТИЛЯЦИИ. НЕ НАПРАВЛЯТЬ НА ОПТИКУ».
Ниже Лена добавила маркером: «Совет Белого Носа».
Я прочитать не мог, но сразу понял, что речь обо мне: табличка висела как раз на той высоте, где удобно её обнюхать.
С тех пор, когда над сопками появлялась первая зелёная дуга, люди смотрели на экран, камера смотрела на небо, а я сначала обходил домики и проверял, куда дует тёплый воздух.
Всенебесный взгляд тоже нуждается в том, кто иногда смотрит под крышу.